Какими мы выйдем из войны?

Тезис о том, что российско-украинская война изменила свою природу, сегодня звучит не от сторонних аналитиков, а от людей, которые этой войной командовали. Валерий Залужный еще в ноябре 2023 года, будучи главнокомандующим, опубликовал в The Economist эссе о современной позиционной войне, где прямо сравнил фронт с Первой мировой: достигнутый уровень технологий загнал обе армии в тупик, и рассчитывать на глубокий прорыв не приходится. Уже как экс-главнокомандующий он развил эту мысль в колонке «Политика и война. Реальность против ожиданий» (Liga.net, ноябрь 2025). Речь, по его словам, идет о состязании на выносливость всего государственного организма, одновременно в военном, социальном и экономическом измерениях.

Окончательную формулировку он дал в 2026 году в колонке для The Telegraph. «Это уже не война стремительных маневров. Это война на истощение», — пишет Залужный. Насыщение фронта дронами, высокоточным оружием и средствами наблюдения сделало крупные прорывы почти невозможными для обеих сторон. Ставка противника теперь не на быстрое наступление, а на истощение Украины: экономическое, военное и психологическое.

Отсюда и предостережение: трактовать удары по российской логистике и инфраструктуре как признак близкого финала ошибочно. В войне на истощение нет очевидного победителя в привычном смысле. Ее исход решает выносливость, то есть способность общества дольше нести бремя затяжного конфликта, сохранив при этом внешнюю поддержку.

К тому же выводу пришел и Александр Сырский, возглавлявший ВСУ с февраля 2024 года. Еще в мае 2025 года на заседании Совета Украина–НАТО он заявил, что противник перевел агрессию против Украины в войну на истощение. А в мае 2026-го признал обратную сторону этого положения: при ограниченных ресурсах и численном превосходстве противника ВСУ «пытаются перейти от „войны на истощение“ к асимметричной стратегии», то есть к ударам по тылам и ставке на беспилотные системы.

Показательно, что сама попытка выйти из режима взаимного истощения и есть лучшее подтверждение диагноза. Война давно ведется не за территорию, а за ресурс терпения.

Что такое война на истощение

Это противоположность «стратегии сокрушительного удара», где все решает генеральное сражение. Победа достигается не разгромом армии противника, а исчерпанием его способности и готовности воевать: людей, денег, снарядов, союзников, терпения тыла.

Такие войны возникают, когда:

• стороны технологически примерно равны и ни одна не может добиться прорыва;

• оборона дешевле и эффективнее наступления;

• фронт сплошной, флангов нет, маневренные операции неэффективны;

• обе стороны обладают глубиной мобилизации и внешней подпиткой.

Ключевой парадокс состоит в том, что потери в живой силе и технике сами по себе теряют значение. Важно другое: соотношение потерь со способностью их восполнять и порог терпимости общества к цене. Поэтому такие войны обычно заканчиваются не военным разгромом, а внутренним надломом одной из сторон или переговорами.

Классические примеры

Гражданская война в США (1864–1865) — первая индустриальная война на истощение. Грант отказался от маневра и пошел на размен потерями, зная, что Юг своих не восполнит. Шерман параллельно уничтожал экономическую базу противника.

Первая мировая, Западный фронт (1915–1918) — образцовый случай. Фалькенхайн под Верденом прямо формулировал цель: обескровить французскую армию, а не взять город. Германию в конечном счете доломала не победа Антанты на поле боя, а морская блокада, голод и революция.

Ирано-иракская война (1980–1988): восемь лет окопов, химического оружия, «войны городов» и ударов по танкерам. Завершилась вничью на довоенных границах, обе стороны попросту выдохлись.

Вьетнам (1965–1973) — истощение наоборот. США выигрывали по «счету потерь», но ресурсом, который исчерпался, оказалась политическая воля Вашингтона, а не живая сила Ханоя.

Из этого вытекает несколько выводов:

• тактические успехи почти не конвертируются в стратегический результат, и именно об этом предупреждает Залужный;

• исход решают экономика, демография и устойчивость внешней поддержки, а не карта фронта;

• выход из режима истощения дает либо технологический скачок, либо перенос удара на экономику противника, либо коалиционная асимметрия;

• завершается такая война чаще политическим событием (сменой режима, революцией, истощением внешнего донора), а не капитуляцией на фронте.

Как внутреннее устройство воюющих сторон влияет на исход

Решающая переменная здесь не количество ресурсов, а способность государства их добывать и удерживать волю к продолжению. Механизмов всего два: принуждение и согласие. Работают оба, но устойчивость у них разная.

Автократия покупает выносливость репрессиями. Выборного дедлайна нет, потери можно скрывать, протесты подавлять. Цена такого выбора — искаженная информация наверху, отсутствие обратной связи, которая исправляет плохую стратегию, и общая хрупкость конструкции. Такие системы держатся долго, а рушатся сразу и целиком (Россия 1917 года, Германия 1918 года).

Демократия покупает выносливость легитимностью. Люди мобилизуются охотнее, налоги платят добросовестнее, ошибки обсуждаются и исправляются, кредиты и союзники доступнее. Цена — уязвимость к усталости от войны, избирательным циклам и расколу элит.

Академическая литература прошлого века здесь расходится во мнениях. Дэн Рейтер и Аллан Стэм показали, что армии демократий воюют эффективнее. У них заметно лучше инициатива и качество командования, несколько лучше логистика, однако все три преимущества сокращаются по мере затягивания войны («Democracy and Battlefield Military Effectiveness», Journal of Conflict Resolution, 1998; развернуто в книге Democracies at War, Princeton UP, 2002). Еще жестче формулируют Скотт Беннетт и Аллан Стэм. По данным межгосударственных войн 1816–1990 годов, в короткой войне демократии побеждают чаще, но автократии значительно реже сдаются с течением времени. Примерно через восемнадцать месяцев преимущество переходит к автократу, а демократии становятся более склонными выйти из войны и согласиться на ничью или поражение («The Declining Advantages of Democracy», JCR 42(3), 1998). Внимание: это статистика прошлого века, ее нельзя использовать для прогнозирования современной войны.

Кристофер Гелпи, Питер Фивер и Джейсон Райфлер уточняют механизм. Терпимость общества к потерям определяется не их количеством, а двумя убеждениями: что дело правое и что успех достижим. Общество способно принять и незавершенность войны, и рост издержек, пока события не убеждают его, что победа невозможна («Success Matters: Casualty Sensitivity and the War in Iraq», International Security 30(3), 2005/06; книга Paying the Human Costs of War, Princeton UP, 2009). Именно поэтому оборонительная война за существование дает демократии огромный запас прочности (Британия 1940 года, Финляндия 1939–1940 годов), а экспедиционная не дает почти никакого (Вьетнам).

Как это ложится на названные аспекты войны

Потери и порог терпимости. Это прямой канал влияния. Порог зависит не от абсолютных цифр, а от ощущения справедливости издержек. Если мобилизация воспринимается как распределенная честно, а не как налог на бедных и непривилегированных, порог высок. Коррупция в ТЦК, откупы, неопределенный срок службы без ротации и демобилизации бьют по этому порогу сильнее, чем сами потери. Сюда же относятся уклонение и самовольное оставление части. Это показатели не трусости, а обесценивания контракта между государством и мобилизованным.

Конвертация тактики в стратегию. Здесь влияет качество командования. Там, где за плохие новости наказывают, донесения приукрашивают и решения принимаются на основе фальшивой картины. Свобода прессы и действенный парламентский контроль политически неудобны, но функционально это система раннего предупреждения. Скандалы вокруг отдельных частей или провальных операций работают как механизм исправления, а у закрытой системы такого механизма попросту нет.

Экономика, демография и внешняя поддержка. Самый чувствительный пункт. Верховенство права здесь не абстракция, а часть боевой мощи: коррупция в оборонных закупках означает физически недополученные снаряды и дроны. Демография в затяжной войне зависит от того, вернутся ли беженцы, а это вопрос доверия к институтам, а не к линии фронта. Внешняя же поддержка напрямую обусловлена репутацией. Помощь, кредиты и интеграционные перспективы увязываются с состоянием прав человека и антикоррупционных институтов, и это единственный ресурс войны на истощение, который можно потерять не на фронте, а в парламенте союзника.

Выход из режима истощения. Технологический скачок и асимметричные решения рождаются снизу: из инициативы, горизонтальных связей, частной инженерии, готовности терпеть неудачные эксперименты. Централизованная вертикаль лучше масштабирует уже найденное, но хуже находит новые решения. Открытое общество имеет здесь структурное преимущество в темпе адаптации при условии, что государство не подавляет самодеятельность и не монополизирует производство.

Политическое завершение. В нем заложен главный риск для демократии. Отложенные выборы и военное положение постепенно размывают легитимность власти, но выборы посреди войны создают риск раскола и внешнего вмешательства. Побочный эффект — обострение отношений между политическим и военным руководством: генерал с высоким рейтингом становится политическим фактором, а это отвлекает командную вертикаль от боевых задач. Публичная полемика бывших и действующих главнокомандующих и министров с политическим руководством — именно симптом этой проблемы. К тому же любые переговоры требуют субъекта, чью подпись признает общество, и дефицит легитимности может сделать мир политически неподписываемым даже при готовности к нему.

Ключевая асимметрия

Принуждение и легитимность дают выносливость разного качества. Первое позволяет дольше не сдаваться, вторая позволяет лучше воевать. В долгой войне это означает разные типы поражения: закрытая система рискует внезапным политическим обвалом, открытая — постепенным сползанием к «миру от усталости». Есть у них и общий сценарий деградации. Демократия, которая ради выживания сворачивает права и подотчетность, теряет собственные преимущества и приобретает уязвимости противника, не получая при этом его инструментов принуждения.

Что понимать под победой

«Победа» здесь не одно понятие, а три разных.

Максималистская: военное освобождение всех территорий в границах 1991 года, репарации, суд над виновными. С учетом всего разобранного выше, при нынешнем соотношении сил эта цель военным путем практически недостижима. Позиционный тупик, о котором пишет Залужный, симметричен: если прорыв невозможен для стороны с превосходством в людях и огне, он тем более невозможен для стороны без него.

Реалистичная: сохранение Украины как суверенного, жизнеспособного, вооруженного и интегрированного в Запад государства; фиксация войны по линии, которую Украина не признает юридически, но которую противник не может сдвинуть; гарантии безопасности, делающие повторное нападение слишком дорогим. Это достижимо, и именно к такому сценарию склоняются аналитики.

Минимальная: сохранение государственности как таковой. Сегодня это уже не под вопросом, но в очень долгой перспективе не гарантировано автоматически.

Реалистичный сценарий требует четырех условий одновременно:

• устойчивая ПВО и защита энергетики;

• восстановленное доверие мобилизованных к государству, то есть ротация, понятные сроки службы, честность в распределении бремени;

• финансовая автономия от политических циклов союзников, то есть европейские деньги и замороженные активы вместо ежегодного торга в Вашингтоне;

• сохранение темпа технологической адаптации.

Если хотя бы одна из этих опор надолго проседает, реалистичный сценарий сползает к минимальному.

Ресурсы и ограничения

В пользу того, что Украина способна выстоять, работает несколько факторов. Экономическая база противника на порядок уступает совокупному ресурсу западной коалиции при условии, что коалиция готова этот ресурс тратить. Производство дронов и скорость адаптации остаются сферой, где горизонтальная инициатива дает структурное преимущество. И главное: у Украины предельно высока «ставка» в терминах Гелпи, Фивера и Райфлера. Война ведется за существование, а не является экспедиционной, и это резко поднимает порог терпимости к издержкам.

Аргументы против не менее весомы. Демография асимметрична: даже благоприятное соотношение потерь не компенсирует разницы мобилизационных баз. Закономерность Беннетта и Стэма, согласно которой автократия дольше не выходит из войны, работает не в пользу Киева. А объявленный Сырским переход к асимметричной стратегии по сути признает, что размен на истощение перестал быть для Украины выигрышным.

И здесь стоит зафиксировать неприятную симметрию. Государство может удержать территорию и при этом проиграть войну, если ради выживания демонтирует то, ради чего выживало. Демократия, свернувшая подотчетность, теряет свои преимущества, не приобретая инструментов противника. Поэтому в войне на истощение вопрос «можно ли победить» неотделим от вопроса «кем ты из нее выйдешь?».

Цена выживания

С 2022 года Украина по понятным причинам не стала более демократической страной, чем была до войны. Чрезвычайные полномочия вводятся как временные, но у войны на истощение нет четкого финала: перемирие — не мир, а линия соприкосновения — не граница. Следовательно, нет и момента, в который режим исключений (из конституции) отменяется автоматически. Отменить его должен тот, кто им пользуется, добровольно и не в свою пользу. Южная Корея здесь — канонический пример: формально незавершенная война служила обоснованием авторитарного правления тридцать пять лет после того, как стрельба прекратилась. Опасность не в отдельных ограничениях военного времени, каждое из которых по отдельности оправдано, а в том, что их совокупность не имеет встроенной даты окончания.

Закрытость закупок как боевая проблема. Секретность в оборонном заказе обоснована оперативно, но она же отключает единственный действенный механизм контроля цены и качества. Разница между заявленным и полученным измеряется здесь не процентами бюджета, а снарядами, которых нет на позиции. Это тот случай, когда антикоррупционный институт — не уступка внешним требованиям и не роскошь мирного времени, а элемент огневой эффективности. К тому же именно этот участок наиболее чувствителен для доноров: репутационный ущерб конвертируется в задержку пакетов помощи быстрее, чем любое событие на фронте.

Нетерпимость к критике. Преимущество демократий на поле боя, о котором писали Рейтер и Стэм, складывалось из инициативы низового звена и качества командования, а обе эти вещи держатся на праве доложить плохую новость без последствий для докладчика. Как только внутренняя критика начинает трактоваться как работа противника, система теряет обратную связь и приобретает именно ту патологию, которая губит закрытые армии. Командование принимает решения, исходя из приукрашенной картины и положения на несуществующих картах.

Дефицит субъекта для мира. Отложенные выборы решают краткосрочную проблему и создают долгосрочную. Войну на истощение завершает подпись, а подпись требует признанной легитимности. Чем дольше откладывается обновление мандата, тем уже становится пространство приемлемых компромиссов: любое территориальное решение оспорят как принятое без полномочий. Парадокс в том, что власть, накопившая за время войны максимум формальных полномочий, может оказаться политически неспособной подписать то, что необходимо подписать для завершения войны.

Отложенная проблема: демобилизация. Возвращение сотен тысяч людей с боевым опытом, травмой и оружием — самостоятельное испытание, которое не совпадает по времени с окончанием войны, а следует за ним с запозданием. Если к этому моменту гражданские институты дискредитированы, а армия остается единственной структурой с высоким доверием, возникает классическая преторианская конфигурация: военный авторитет как альтернатива политическому. Европа после 1918 года дала целую серию таких переходов, и почти нигде они не были результатом чьего-то замысла. Просто ветеранские организации оказывались единственной живой формой солидарности в стране с обесцененной политикой.

Демографию решает доверие, а не фронт. Вернутся ли беженцы, зависит не от линии обороны, а от того, есть ли куда возвращаться в институциональном смысле: работают ли суды, защищена ли собственность, предсказуемы ли правила. Государство, отстоявшее территорию, но не вернувшее людей, проигрывает войну на истощение задним числом, уже в мирное время, потому что демографический ресурс следующего кризиса окажется меньше и старше.

Есть и исторические примеры, которые не требуют подражания, но заслуживают внимания. Британия провела всеобщие выборы 1945 года, не дожидаясь мира с Японией, и сменила военного премьера без ущерба для результата. Финляндия дважды прошла через войну с несравнимо более сильным противником, уступила десятую часть территории и сохранила демократию. По критерию «кем ты вышел» это едва ли не образец победы при территориальном поражении. Израиль вел войны, не прерывая избирательного цикла. Военная необходимость, следовательно, не требует сворачивания подотчетности автоматически. Она лишь создает постоянно доступное оправдание, которым можно воспользоваться, а можно и нет.

Отсюда вытекает практический тест, применимый в момент завершения войны и не зависящий от того, где пройдет линия:

• будут ли отменены чрезвычайные полномочия и в какие сроки;

• будут ли проведены выборы и признает ли их результат проигравшая сторона;

• сохранятся ли институты, способные критически и беспристрастно расследовать ошибки и просчеты собственной стороны;

• вернется ли значительная доля уехавших;

• останутся ли военные вне политики.

Ответы на эти пять вопросов определяют исход войны на истощение не в меньшей степени, чем карта. Территорию можно вернуть впоследствии, прецедентов достаточно. ФРГ ждала сорок пять лет и получила свое, не сделав ни одного выстрела, именно потому, что сохранила государство, к которому имело смысл присоединяться. Утраченную способность к самокоррекции возвращают дольше, а иногда не возвращают вовсе.

---

Источники

• Валерий Залужный. Modern Positional Warfare and How to Win in It. Эссе, сопровождавшее интервью The Economist, ноябрь 2023: https://nsarchive.gwu.edu/sites/default/files/documents/semon9-ryglx/2023-11-00-Zaluzhny-Modern-Positional-Warfare-and-How-to-Win-It-Economist-website.pdf

• Валерий Залужный. Политика и война. Реальность против ожиданий. LIGA.net, ноябрь 2025: https://www.ukrainianworldcongress.org/ua/valerii-zaluzhnyi-polityka-i-viina/

• Валерий Залужный. Колонка для The Telegraph, июль 2026: https://echofm.online/statya-dnya/the-telegraph-valerij-zaluzhnyj-ne-stoit-schitat-chto-rossiya-proigrala-vojnu

• Александр Сырский на заседании Совета Украина–НАТО, май 2025: https://nv.ua/ukraine/events/front-syrskiy-zayavil-chto-rossiyane-prodolzhayut-boevye-deystviya-nesmotrya-na-prizyvy-k-diplomatii-50514331.html

• Александр Сырский о переходе к асимметричной стратегии, май 2026: https://gordonua.com/section-war/news-ukrayina-perekhodyt-do-asymetrychnoyi-stratehiyi-viyny-syrskyy-21-05-2026.html

• Dan Reiter, Allan C. Stam. Democracy and Battlefield Military Effectiveness. Journal of Conflict Resolution, 42(3), 1998: https://journals.sagepub.com/doi/10.1177/0022002798042003003

• Dan Reiter, Allan C. Stam. Democracies at War. Princeton University Press, 2002: https://press.princeton.edu/books/paperback/9780691089492/democracies-at-war

• D. Scott Bennett, Allan C. Stam. The Declining Advantages of Democracy. Journal of Conflict Resolution, 42(3), 1998: https://journals.sagepub.com/doi/10.1177/0022002798042003007

• Christopher Gelpi, Peter D. Feaver, Jason Reifler. Success Matters: Casualty Sensitivity and the War in Iraq. International Security, 30(3), 2005/06: https://doi.org/10.1162/016228805775969573

• Christopher Gelpi, Peter D. Feaver, Jason Reifler. Paying the Human Costs of War. Princeton University Press, 2009: https://press.princeton.edu/books/paperback/9780691139081/paying-the-human-costs-of-war