Светлой памяти Генриха Алтуняна посвящается
В понедельник 19 августа у меня был первый день отпуска. Я приехал в воскресенье вечером на нашу дачу в Русской Лозовой, с утра блаженно копался в огороде, готовил картошку под копку. В этот день мне ещё нужно было заехать на работу — согласовать новое штатное расписание бюро, которым я руководил, и всё, можно развеяться и отдохнуть.
За несколько дней до того наша собака Мавра родила восемь прекрасных щенков, один другого лучше — от соседского терьера, удивительного большого пса, — и я забрал её со щенками на дачу.
С детства у меня идиосинкразия ко всем средствам массовой информации, поэтому на даче нет ни телевизора, ни радио. О путче я узнал только часов в одиннадцать, когда приехали жена, сын и мать. Первым прибежал Боря с криком: «Папа, государственный переворот, путч!» Я решил, что он меня разыгрывает. Но тут подоспели жена и мать с круглыми глазами, и я понял, что это не розыгрыш.
Хорошо помню первое чувство — безмерное удивление. Как они могли решиться? Это же совершенно противоестественно, сущий идиотизм! Второе чувство — ничего у них не выйдет, сорвётся! Говорю об этом своим. «Ну, ты всегда был клиническим оптимистом!» — отвечают. Подумал о ближайших друзьях в Москве — Ларе Богораз, Сане Даниэле, Пашке Марченко, — где они теперь, что там происходит?
Мама с сыном остаются на даче, пасти нашу собаку со щенками, а мы с Инной едем в город. Это полчаса езды автобусом до автостанции на краю города, дальше городским транспортом. Сложность в том, что нельзя держать их в неведении, приходится ездить туда-сюда.
Приезжаю на работу около двух. У всех без исключения чёрные лица, похоронное настроение. Никто не смотрит в глаза. Говорю своим коллегам в бюро: «Что приуныли? Это на два-три дня, не больше. Не верьте ничему, весь этот ГКЧП развеется как дым!» Двое-трое оживились, остальные хмуро молчат. То же самое говорю руководителям нашего отдела — слушают недоверчиво, но как-то приободрились.
Что же делать? Звоню Генриху, он ничего не знает, кроме очередных объявлений по телевизору и радио. Никто ничего не знает. Теперь в это трудно поверить, но тогда получить информацию о том, что происходит в стране, было невозможно даже органам власти. В горсовете тоже все подавлены, напуганы, никто ничего не знает. Говорю: ты примешь факс с информацией? — Конечно, приму. Алтунян, большой любитель всех технических новинок, успел завести себе факс, в Штатах купил. В городе больше не было ни одного факса.
Звоню в Москву, в «Экспресс-Хронику» и Агентство социальной информации, с которыми я тогда сотрудничал. Здесь, наоборот, все оживлены, настроение боевое. Рассказывают о происходящих событиях. Даю номер факса Алтуняна, прошу сбрасывать информацию и бегу к нему. Получили две трёхметровые «простыни» из обоих источников — сообщения о митингах протеста по всей стране, заявление Ельцина. Генрих с одной «простынёй» поехал в горсовет, а я с другой — в «Тяжпромавтоматику», где мой «ХЭМЗ» арендует ЕС-1060, хорошо, что это рядом с Алтуняном. Набрал и распечатал текст заявления Ельцина — и на митинг на центральной площади города у выхода из метро «Университет». Он начался, говорят, около одиннадцати и не прекращается. Народу человек сто. Много «демократов» в штатском. У них на лицах словно печать, видны сразу.
Я, откровенно говоря, не любитель выступать на митингах, но тут уже никуда не денешься — надо. Тем более что постоянные ораторы отсутствуют.
Лезу на камень (все ораторы выступали с камня у входа в парк Шевченко), передаю информацию о событиях — митингах протеста по всей стране, читаю заявление Ельцина. Все крайне внимательны, на многих лицах радость. Те, что в штатском, не могут взять в толк. Неужели и для них это новости? Снова говорю, что ГКЧП — не больше чем на несколько дней, и на этом заканчиваю. Раздаю листки с текстом Ельцина.
Звоню Генриху. Он рассказывает, что после получения информации в горсовете люди как-то успокоились. Женя Кушнарёв отошёл от страха, набрался духу, принял свой обычный — солидный и горделивый — вид и решил созвать экстренную сессию горсовета. Во вторник не успеваем — значит, в среду. Председатель облсовета Александр Масельский, наоборот, распустил намеченную заранее на 20 августа сессию — «Нам надо убирать хлеб». Алтунян рассказывает, что Александр Степанович ещё днём наотрез отказался разгонять митинг на площади. Словом, украинская власть действует согласно заявлению Кравчука.
Написал текст о харьковских событиях этого дня и продиктовал его по телефону в «Экспресс-Хронику». Звоню Ларе. Рассказывает, что оба сына, Саня и Пашка, — у Белого дома. Поздно вечером успокаиваю коллег-депутатов, которые пришли к нам домой узнать, что слышно. Они весь день просидели дома, боялись выходить.
Весь следующий день проходит в тревожном ожидании: что там в Москве? Как поведёт себя армия? Курсирую между алтуняновским факсом и митингом на площади, привожу информацию о событиях, передаю её с камня. Вечером мы с Инной смотались на дачу — успокоили мать и сына. Вернулись совсем поздно.
Утром узнаю о столкновении в Москве, о трёх погибших. Неспокойно. Иду на сессию. Несколько депутатов предлагают осудить действия ГКЧП. Два выступления против. Одно — заместителя начальника областного КГБ Переверзева. Он фактически поддерживает путч. Секретарь Червонозаводского райкома КПСС Григорьева говорит, что не надо провоцировать молодёжь и что надо ждать решения центральных органов.
Тем не менее сессия принимает решение осудить незаконные действия ГКЧП. Против голосует фракция коммунистов.
Следующие два дня я помню хуже, хорошо помню лишь пьянящее чувство свободы, которое я тогда испытывал. Информационной блокады уже нет, все не отрываются от телевизоров. Я ежедневно получаю информацию из Москвы и передаю её с камня на митинге. Кушнарёв снова собирает экстренную сессию горсовета на понедельник, 26 августа. Станислав Гуренко на сессии Верховной Рады поклялся, что Компартия Украины ничего не знала о путче. Мы съездили на дачу, там мама с Борькой написали объявление о продаже щенков, Борька расклеил их по посёлку, и щенков бойко разбирали, потому что были они прехорошенькие.
Суббота, около восьми утра. Звонит приятель (жаль, уже не помню, кто именно): скорее беги к обкому. Там жгут бумаги, собралась толпа, хочет его громить. Обком в пяти минутах ходьбы от моего дома. Тут же ноги в руки, прибегаю. Толпа человек шестьдесят, кто-то незнакомый говорит в мегафон. За запертыми дверями белые от ужаса лица милиционеров из службы охраны. Меня узнали в толпе, показывают: вон из окон четвёртого этажа дымок. Действительно, что-то похожее на дымок. Соображаю: если бы хотели что-то сжечь, давно уже могли бы это сделать. Кроме того, у них есть машина, уничтожающая бумагу, так что жечь нет смысла. Беру в руки мегафон, предлагаю не горячиться, не ломать обкомовский вход, а выбрать из присутствующих группу из пяти человек, которая мирно прошла бы внутрь и всё проверила: что жгут, где жгут и так далее. Люди согласились, мы определились, кто пойдёт. Прошу толпу отодвинуться от входа, стучу в дверь, показываю своё депутатское удостоверение, прошу открыть и говорю о наших намерениях. Испуганные охранники говорят, что они не могут никого впустить без начальства и что позовут первого секретаря обкома Анатолия Мялицу. Два работника обкома в стандартной форме — тёмный костюм, белая рубашка, галстук — выходят из здания, толпа встречает их улюлюканьем. Они кое-как выбираются и убегают. Но, слава Богу, обошлось без мордобоя.
Через некоторое время выходит Мялица. Люди обступают его, кричат, улюлюкают. Вступаю с ним в переговоры, излагаю нашу позицию. Он соглашается, но просит толпу отодвинуться: он, мол, не может разговаривать со всеми сразу при таком крике. Прошу людей немного отойти. Отходят. Мы с Мялицей остаёмся вдвоём, он начинает выкручиваться, вилять, возражать. Отменный демагог! Мы с ним спорили минут сорок. Толпа, теряя терпение, приближается, он тут же соглашается на всё, просит меня, чтобы люди отошли, а едва они отходят — снова начинает вилять. Тут вдруг подъезжает машина, из неё выходят Кушнарёв и Алтунян, только что прилетевшие из Киева. Кушнарёв говорит: «Будем опечатывать обком — сейчас будет принято решение облисполкома. Евгений Ефимович, я прошу вас войти в комиссию по опечатыванию. Возьмите ещё двух депутатов». Он уходит, а Генрих задерживается и рассказывает, что ночью во Львове толпа ворвалась в обком партии и нашла там телеграмму ЦК КПУ партийным органам Украины от 18 августа с описанием мер, которые должны принять партийные органы согласно директивам ГКЧП. Обкомы нужно опечатать, чтобы документы не исчезли. Я предлагаю заняться опечатыванием Серёже Владимирову и Саше Новикову, коллегам-депутатам.
Мялица сереет и больше не спорит. Идёт в здание обкома. Через некоторое время к нам присоединяется депутат облсовета Александр Приймак, которого включили в комиссию от облсовета, и невозмутимый капитан милиции Бондаренко со строгим выражением лица (он, по-моему, ни разу за все два с половиной часа не изменился в лице и не сказал ни слова). Мы впятером взялись за эту процедуру. Я впервые в здании обкома. Ковровые дорожки, мрамор, чистота. Обходим все комнаты на всех этажах, опечатываем их. С нами была фотокорреспондент харьковского еженедельника «Панорама» Нина Бежина, она беспрестанно всё фотографирует. Сотрудники обкома покидают здание. Толпа, заметно увеличившаяся с утра, встречает каждого улюлюканьем и свистом. Наконец выходим на улицу и опечатываем входные двери. Я был самым высоким из всех, поэтому поднял бумажную ленту с печатью как можно выше и приклеил её к дверям. Толпа ревёт от восторга. Шум невероятный, крики, свист. Рядом Мялица, он с трудом запирает входные двери большим ключом и вертит его в руках, будто не знает, куда деть. Я выхватываю у него ключ из рук и говорю, пусть он побудет у меня. Мялица протестует, я не отдаю. Толпа кричит. Тогда Мялица соглашается, но при условии, что я принесу ключ в понедельник к 8 утра. Я не возражаю, и Мялица под свист и крики ретируется.
Хорошо помню странное чувство, которое меня охватило: вот у меня в руках ключ, которым не пользовались, наверное, с момента вселения обкома в здание после освобождения от немцев в конце августа 1943 года. Не хочется отдавать его в понедельник Мялице. Ко мне подошёл худощавый седой красивый полковник, начальник управления охраны общественного порядка горотдела МВД. Фамилии его не помню, а имя и отчество — Андрей Андреевич. «Слушай, — говорит, — а не мог бы ты с этим ключом исчезнуть, чтобы тебя никто не нашёл?» И милиция их ненавидит. Нина Бежина предлагает сфотографировать меня с ключом от обкома. Я отказываюсь, мне неловко. Тогда она просит снять хотя бы сам ключ в руке — соглашаюсь. Потом это фото моей руки с ключом было во всех харьковских газетах.
В воскресенье я думал, как бы не отдать этот ключ Мялице. Поздно вечером узнаю, что принято решение Президиума Верховной Рады о запрете компартии. Рано утром звоню Кушнарёву домой, рассказываю об этом решении и предлагаю не отдавать ключ под этим предлогом. Он соглашается, обещает заехать к восьми в обком. Заезжает, говорит Мялице о запрете КПУ, забирает у меня ключ. В дальнейшем обкомом и другими партийными зданиями и имуществом занималась ликвидационная комиссия.
На сессии единогласно принимаются все решения, почти все коммунисты голосуют «за», склонив головы и глядя в пол. Создаются комиссии по ликвидации партийных органов, по расследованию фактов исполнения незаконных приказов ГКЧП, площадь Дзержинского переименовывается в площадь Свободы, переименовываются улицы, станции метро… И только один раз коммунисты встрепенулись, подняли головы и проголосовали «против» — когда на голосование поставили предложение убрать с площади Дзержинского памятник Ленину. Не хватило нескольких голосов, кажется, трёх, и это решение сессии не прошло — единственное[1]. Мирослав Маринович, впервые приехав в Харьков в ноябре 1993 года, сказал: «Как это символично: памятник душителю свободы на площади Свободы!»
Во время перерыва Кушнарёв просит меня возглавить комиссию по расследованию фактов исполнения незаконных приказов ГКЧП. «Вы же знаете наших „демократов“, они сейчас столько глупостей наделают!» Я согласился войти в комиссию, но возглавить её отказался. Предложил, чтобы ею руководил Александр Новиков. Кушнарёв согласился. Сессия проголосовала, и в тот же день комиссия взялась за работу.
В комиссии я весьма жёстко возражал против того, чтобы она рассматривала анонимные заявления, и мне удалось убедить коллег-депутатов. Я пробыл в этой комиссии всего неделю. Мне пришлось опечатывать несколько партийных зданий, разговаривать с партийными руководителями разного ранга. Нам посчастливилось найти ту самую телеграмму от 18 августа и проследить, как её выполняли. Чем дальше уходили эти указания от обкома, тем менее охотно партийные работники их выполняли. Райкомы разрабатывали меры по поддержке ГКЧП, передавали их в парткомы заводов и учреждений, а на уровне первичных партийных организаций всё уже тонуло и терялось. Словом, никакой поддержки ГКЧП не получил. Его действия были настолько противоестественными, что были обречены на неудачу.
Неудавшийся путч оказался катализатором процесса распада СССР. Коммунистическое большинство в Верховной Раде сдалось и поддержало 24 августа Акт о провозглашении независимости, усмотрев в этом меньшее зло, чем экспорт революции из России. Как сказал Бандурка, «что толку в чубе, коли головы нет». Украина неожиданно стала независимой, будучи до этого во многом к этому не готовой.
Я часто думаю: могли бы мы тогда добиться большего, если бы действовали иначе? Я не знаю ответа на этот непростой вопрос. История не терпит сослагательного наклонения. Мне представляется, что украинское общество не было готово к тому, чтобы провести процесс декоммунизации, отстранить от власти тех, кто участвовал в репрессиях против инакомыслящих, сменить номенклатуру. Не было критической массы людей, которые могли бы всё это осуществить, — общество было очень ослаблено массовыми репрессиями, не прекращавшимися на протяжении семидесяти лет. Не было взаимодействия между людьми на Востоке и Западе. Недаром же 1 декабря украинский народ проголосовал за главного идеолога ЦК КПУ Леонида Кравчука, а не за бывшего диссидента Вячеслава Черновола. Словом, на мой взгляд, быстрый старт, как в Польше, Чехии, Венгрии, у нас был невозможен. К сожалению, мы были обречены на те весьма тяжёлые годы, которые прожили после Августа 1991-го, на то, чтобы медленно и трудно переживать посттоталитарную депрессию, ещё и отягощённую типично украинскими явлениями. И всё же в эти годы бывали и светлые моменты, накапливались и положительные перемены. Несмотря на все трудности и негатив, которых было более чем достаточно, общий вектор перемен в стране, с моей точки зрения, направлен к лучшему, и дальнейшие результаты будут зависеть в первую очередь от нас самих.
Август 2001 года
Фотографии предоставлены Харьковским литературным музеем
[1] Так этот памятник и остался — до 2014 года.
