Выживший в Освенциме и Бухенвальде Эли Визель — автор известного автобиографического романа “Ночь” — писал, что “лишь те, кто пережил Освенцим, знают, что это было, остальные никогда не будут это знать”. По ощущениям Визеля “свидетель знал тогда, как знает и сейчас”, что его опыт не может быть передан, полностью воспринят теми, кто не был в концлагере, не пережил пыток и унижения, автор свидетельства задается вопросом: “другие не будут знать, но смогут ли они понять?‘И все же, несмотря на сомнения, Визель ‘просто не мог молчать’. Рассуждая об уничтожении немецкими нацистами европейского еврейства, Визель приходит к выводу, что не только действия, но и цели антисемитов с годами менялись — если в начале правления нацисты ставили себе задачу ‘построить общество без евреев’, то ближе к концу они хотели ‘оставить после себя мир, в котором евреи будто бы никогда и не существовали’. Насилие против людей — еврейских мужчин, женщин и детей — сопровождалось уничтожением самой памяти об этом народе, его культуре, языке, религии. Для многих свидетелей борьба с уничтожением памяти стала смыслом жизни, актом сопротивления.
Современные антифашисты часто повторяют: ‘помнить — это значит бороться’, проводя акции памяти товарищей, убитых неонацистами. ‘Память — это Сопротивление’ — лозунг на сайте мемориальцев, изучающих историю политических репрессий в СССР, хранящих свидетельства страшного советского прошлого.
Память важна всем, как тем, кто не позволяет себе и другим забывать о преступлениях прошлого и страданиях жертв, так и тем, кто гордится этим прошлым. Дело не только в том, чтобы что-то знать — тут Визель был прав — сложнее добиваться понимания.
Мы видим, как и в наше время меняются декларируемые цели и идеологические установки. От ‘отрицания холокоста’ — еще недавно апологеты немецкого национализма заявляли, что евреев не уничтожали, а они сами придумали и лагеря, и крематории, чтобы возвести на невинных немцев хулу (встречались даже утверждения, что массовые убийства евреев сами евреи и организовали назло арийцам) — к современным предложениям ‘альтернативы для Германии’ не говорить о гитлеризме в школах, а больше уделять внимания Бисмарку. Крайне правые политики в Германии сейчас ближе к циничному: ‘вот тебе пиво, вот — ветчина, а что вчера было — то было вчера’ (вечно актуальные слова из песенки Юлия Кима).
Никто не говорит — что не было, было, вопрос только, как к этому относится, как это понимать. Милитарист и националист Бисмарк — это для АдГ хорошо, это — гордость, а про отдельные издержки истории ХХ века можно школьникам и не рассказывать, хватит уже, и так много говорено.
Прошедшие в Белграде пышные похороны с военными почестями осужденного гаагским трибуналом за преступления против человечества Радко Младича — заметное проявление современного противостояния в вопросах памяти: для одних важны жертвы и свидетели преступлений, для других — прославление военных преступников. Все хотят помнить — но помнят разное, понимают прошлое по-разному. Те, кто ставят все более многочисленные в РФ памятники Сталину, конечно, хотят напомнить о нем, часто вовсе не скрывая, что сталинщина — это террор, просто им террор нравится, они его хотят опять возвести на пьедестал. И про ГУЛАГ они готовы помнить — не отрицать его существование, но по-своему объяснять, интерпретировать в рамках ‘недопустимости искажения истории СССР’ — так, пожалуйста, можно и научную конференцию в бывшем советском лагере проводить, отмечая ‘примеры невероятного мужества и патриотизма наших соотечественников, чей боевой и трудовой подвиг уже не раз становился магистральной темой научных конференций, на протяжении десяти лет организуемых Музеем-заповедником ‘Пермь-36’.
А вот рассказывать историю сталинского времени так, как ее увидели выжившие вопреки террору, кто не забыл и не простил, — это экстремизм, за это запретили ‘Мемориал’ и закрыли ‘Музей ГУЛАГа’ в Москве. Запрещена не память — запрещено понимание, именно то, чего хотели добиться своими свидетельствами Эли Визель и многие другие.
Борьба за понимание того, что террор и военные преступления недопустимы, не заканчивается даже с вынесением приговора Гаагским (или Нюренбергским) трибуналом. Требуются постоянные усилия не только, чтобы не позволять забыть, но и чтобы показывать историю — в том числе самую новейшую — глазами жертв насилия, пострадавших, выживших свидетелей. Показывать их правду, а не версию насильника, который и не скрывает, что творит — даже гордится этим, но всегда имеет свое объяснение, чаще всего — что его вынудили ‘бить первым’, доказывать свое право на главенство и т.п.
Память о насилии сохраняется охотно и самими насильниками — в военных монументах, барельефах и инсталляциях. Голоса пострадавших звучат в воспоминаниях, рассказах и свидетельствах, которые необходимо собирать и публиковать, как это делается и сейчас проектом Харьковской Правозащитной Группы ‘Голоса войны’ и в правозащитных докладах, обобщающих трагический опыт пострадавших от российской военной агрессии украинок и украинцев.
Впервые опубликовано в блогеРадио Свобода
