MENU
Документирование военных преступлений в Украине.
Глобальная инициатива T4P (Трибунал для Путина) была создана в ответ на полномасштабную агрессию России против Украины в феврале 2022 года. Участники инициативы документируют события, имеющие признаки преступлений согласно Римскому уставу Международного уголовного суда (геноцид, преступления против человечности, военные преступления) во всех регионах Украины

Жительница Мариуполя рассказывает, как находила убитых снайпером гражданских

18.07.2022
Денис Волоха

Елена Яхонтова записала свой выезд из Мариуполя на видеорегистратор. Все фото предоставлены Еленой.

Со второй попытки Елене Яхонтовой удалось уехать из Мариуполя с тремя своими детьми. Детский садик, в котором она работала, сравняли с землей. В ее доме живут
чеченцы и раздают квартиры желающим.

— Елена, скажите, пожалуйста, сколько вам лет и где вы сейчас находитесь?

— Мне 39 лет. Все 39 лет я прожила в Мариуполе. Пока я нахожусь в Запорожской области, село Августиновка. 

— Можете вспомнить, пожалуйста, каким был первый день войны в Мариуполе, 24 февраля?

— С 4:00 до 5:00, я не помню точного времени, мы проснулись от того, что раздались два таких существенных взрыва. Я лежала на кровати и меня вместе с
кроватью, как говорится, подбросило вверх. Это началось. В принципе, мы привыкли к тому, что потихоньку бахали, да. И вроде что-то такое непонятное, ну потом уже включили мы и телевидение, и сообщили о том, что началась война. Все. У меня 23 февраля у младшего сына был день рождения. Мы праздновали,
все хорошо, то есть ничего не предвещало [войны]. Вообще! Мы в детсад сходили 23-го. То есть все было хорошо, а проснулись уже с новостью.

— Какой была ваша реакция, готовились ли вы к этому?

— Нет, вообще я не готовилась к этому. И к этому наверняка и нельзя быть готовым вообще. Первое, что я сознательно сделала на полном автомате — я в рюкзак отдельно сложила все документы: все, что у меня было. И на выходе поставила. И сидела ждала, потому что у меня муж… Я не знаю, можно это говорить, или нельзя, потому что я уже настолько напугана. Мой муж служит в ВСУ. Потому вот так.

— Муж в тот момент где был? В начале войны.

— Он в своей боевой бригаде находился в то время. Мы были с детьми одни. Мы и выезжали с детьми одни.

— Думали ли выезжать сразу, с первого дня, когда начались боевые действия?

— Поначалу нет. Но муж, когда еще можно было звонить по телефону, говорил, что выезжайте — машина есть. Уезжайте. Но все знакомые, родители думали, что
несколько дней — и все закончится. Нет! Парой дней не обошлось.

— А когда знакомые говорили: «Пару дней - и все закончится», что они имели в виду?

— Все думали, что это все-таки не правда какая-то – что побахает по окраинам, и все будет как всегда. То есть никто не верил в то, что это все-таки
полномасштабная война.

— Когда для вас стало понятным, что надо выезжать из города?

— Мы пытались уезжать дважды. Первый раз вот таким вот сарафанным радио 5 марта. Но мы пытались уехать, 4 машины были, моя была пятая. И брат пробил колесо, и нас эта колонна просто бросила, уехали они. Мы даже не могли понять, где они, что они. Мы добрались до центра города, хотели выехать в сторону Запорожья, а нас никто не пропускает. Мы слышим, что везде громко, все бахает. У меня родители живут на железнодорожном вокзале, они от центра недалеко. И
мы спустились к ним, мы переночевали, у них на тот момент все еще было: свой дом, вода была. И шестого числа, в районе 5 часов утра, как комендантский час
закончился, мы рванули к себе домой — бульвар Морской, 54. И там уже начали сидеть, потому что мы поняли, что никуда не можем деваться: нас не выпускают
из города уже на пятое число.


«Лежат гражданские… И у всех практически либо в висок, либо в голову попадания. Лежит девочка… Я говорю старшему сыну, что лицо знакомое у этой девочки. А он говорит: 'Мама, это была Вероника, моя одноклассница, ей 15 лет».


— Я так понимаю, вторая попытка – уже удачная была, когда вам удалось уехать?

— Да! Уже был выезд, да! Мы с понедельника начали узнавать, потому что нам начали говорить, что взорваны мосты, и мы не сможем уехать. Один человек из
нашей колонны, потому что вышло 15 машин, он сел на велосипед и проехался на два моста. И сказал, что один мост взорван, а другой мост - стоят так машины,
они еще горели, масло везде, что проедет только легковушка. Мы решили. Кого смогли – обошли всех, собрали 15 машин, и в среду утром в 6 часов утра мы все
уже были готовы. Потому что была такая ситуация, что у нас номер дома 54, а в 60 уже вошли чеченцы. Они уже ходили по домам. Это было воскресенье. В
понедельник мы начали как-то шевелиться. А во вторник ко мне подошел незнакомый мне мужчина, похлопал по плечу и сказал, что: «Знаешь, а тебя мы
сдадим первую». И все, больше я этого человека не видела. Кто он, что он… Теперь я уже понимаю, почему они бы меня сдали: я жена военного. И все, у меня
была паника. Мы собрали все, что успели, схватили, и бегом ехать.

— Вы никак не общались с этим человеком? Вы ему ничего не ответили?

— Нет! Я была просто ошарашена, услышав это.

 — А как вам кажется, кем он мог быть? Ну, то есть диверсант какой-то? Представитель российской армии в гражданском?

 — Все может быть. Может быть, даже соседи сказали, кто мой муж, хотя на самом деле мы никому не говорили. Он всегда приезжал, полностью
переодевался, он не заходил в дом в форме. Итак, кто-то сказал. Соседи, я понимаю, очень «дружелюбны».

— Расскажите, пожалуйста, как вели себя военные за время вашего пребывания в военном Мариуполе с гражданским населением?

— Несколько раз я видела, как бегали вокруг дома азовцы. Они, конечно же, хорошо экипированы, одеты, хорошо оснащены. В общем, я их знаю, потому что
место их дислокации находится рядом. Они бегали, они тренировались у моря, то есть все это было видно, их приблизительно уже видела, и узнавала по
внешности, кто это такие. Они побежали, отстреливаясь в восточном направлении . И когда я встретилась с ними лицом, он (боец Азова ​​- ред.) сказал:
«Иди, быстро прячься». Ну, он как-то сказал все это быстро и побежал дальше. Все. Это о наших украинцах. А о тех... Ходили мы за водой, воды не было. Наш
дом был на холме. И нам нужно было спуститься. И по бульвару стоят так хорошо наши дома и церковь. У них большой колодец, и они позволяли людям брать
оттуда воду. И когда нам сказали, что уже вошли чеченцы, начались снайперские выстрелы. Мы пошли одним замечательным утром, я со свои старшим сыном, 14
лет, 9 -й класс, мы идем, и рядом с колодцем лежат тела ...Лежат гражданские... И у всех практически или в висок, или в голову попадание Я понимаю, что это
снайпер, правда? Девушка лежит... Я говорю старшему сыну, что лицо знакомое у этой девушки - я не могу понять, я где-то видела ее... мы набрали воду и быстро,
потому что они все время стреляют, и быстро домой. И он приходит и говорит: «Мама, это была Вероника, моя одноклассница, ей 15 лет». То есть ребенок
просто пошел по воду и не вернулся домой. Это промежуток от нашего дома до воды – ну, метров 100-150. Мы больше не ходили за водой. В одно прекрасное
утро мы услышали залпы. Я не знаю, что конкретно, но сначала мы услышали гимн Украины, а затем мы прозвучали эти залпы, вероятно, штук пять подряд. А
потом наши соседи уже сказали нам, что кафе «На Зубок», 46 дом, они провалили полностью - два подъезда уничтожили - потому что люди включили гимн и
повесили флаг. И нет дома.


«Вечером соседка выглянула из окна, восьмой этаж, и получила в голову выстрел».


 Моя квартира выходит к морю, мне еще брат всегда говорил: «Не открывай окна и не смотри». Мне все нужно было посмотреть туда. Я открывала и смотрела, мне
интересно было, нет ли кораблей. Кораблей на тот момент я не увидела, но я увидела такую ​​вещь, что летит вертолет, и в овраге, перед морем, частный сектор
и там три улицы. Вот он летит в сторону Азовстали к шлаковой горе, и у него четкие попадания в каждый дом: вот прямо видно, как из вертолета вылетает
снаряд, и в каждый дом… Он пролетел, значит, к шлаковой горе, расстрелял каждый дом. Развернулся, и то же сделал со второй улицей. Мне неясно, зачем.
Там близко море, у людей нет даже подвала. Вот это я видела своими глазами. Это был последний день, когда я выглянула. Вечером из пятого подъезда выглянула соседка, восьмой этаж, и получила в голову выстрел. Мы пошли в эту квартиру забрать эту женщину, чтобы ее как-то похоронить, потому что сначала было холодно, а потом было иногда тепло. Они ее спустили вниз и хотели похоронить. Мужчина, кажется, его звали Андрей, и еще один человек, работавший в Горводоканале нашем, он всегда ходил в таком жилете «Горводоканал». Они пошли копать и раздались выстрелы. Этого мужчину, который из Горводоканала, его ранило. А этот Андрей сказал, что они ее положили и просто посыпали землей немного, и сказал: «Да я больше не пойду хоронить людей, потому что мне страшно». А потом мы просто выносили тела, ну не я лично, а выходящие мужчины. Просто складывали в одном месте и прикрывали – кто покрывалом, кто ковром, кто чем. Просто мы понимали, что рано или поздно будет тепло.

 Я каждый день утром и вечером выходила благодарить, как говорится, не знаю кому уже, чтобы моя машина целая была. Мне старший сын всегда говорил: «Мама, зачем ты туда ходишь?» А я хожу смотреть, цела ли моя машина, чтобы я смогла уехать. Потому что у нашего дома была хорошая стоянка крытого типа — ее нет, вместе с машинами. Когда мы уезжали, нам люди говорили, что там стреляли, там стреляли… Мы проезжали мимо, например, стоит танк с буквой этой 'Z', с перевязанным этим дулом белым. Выходит, они стреляли через дома. В частные обычные дома, жилые дома. И они до такой степени «точны», что вообще никуда не попадали. То есть место, где дислоцировались азовцы, они расстреляли этот район вокруг. Ну на километр просто видно, как они стреляли и не могли попасть в них. Вот это я видела: как нет домов, людей.

У меня машина очень сильно низкая. И когда ты едешь, ты боишься, чтобы тебя снова не бросили за колонной. А лежит труп. И ты понимаешь: отъехать ли тебе и ты зацепишься, и может быть, что ты не выйдешь. Или ты просто переедешь этот труп. Будешь ехать дальше. Как-то уезжали, старались, пытались. Я ехала и говорила одно: «Главное – не пробить колесо, главное – не пробить колесо, главное – не остановиться».

— Вам приходилось переезжать через трупы?

— Да. Я лично переехала труп. Да. Потому что моя машина не заехала на бордюр, как другие. Я все время ехала с включенным видеорегистратором. Эта запись сохранилась. Когда мы уже доехали до Черёмушек (бывшее название Приморского района Мариуполя — ред.), там стояло буквально несколько наших военных. А у меня флаг висит в машине наш маленький и регистратор. Он подошел: "Девушка, уберите, пожалуйста, регистратор", и все. Я убрала регистратор, сказала ему большое спасибо, что напомнил, потому что едешь на полном автомате, и флажок я спрятала. И буквально метрах в 100 стояли уже другие люди. 

— Как поступали россияне с гражданскими, которые проезжали их блокпосты на выезде из города?

— Первый блокпост, который мы после Черемушек проехали, они просто нас пропустили. У нас на тот момент сломалась одна машина и нам пришлось раскладывать [по другим машинам] вещи тех людей, мы и не заметили первый блокпост. Я очень сильно заметила блокпост, что к нам относятся не как к людям, это в Мангуше. У меня машина куплена по техпаспорту, страховка оформлена не на меня. И он мне говорил, что машину я украла, вот он меня не пропустит, если у меня сейчас не будет страховки на меня. Я пыталась как-то донести, но я смотрю, что меня не слышат. Я просто показала страховку и сказала: «Делайте что хотите». Уж как-то корректно с ними не хотелось разговаривать. И после того, как минут 20 они проверяли, багажник открывали, все смотрели… Езжайте. Мы уехали. И так буквально каждый, наверное, километр. Мы посчитали с братом, это было 16 блокпостов. До Запорожья.

— Насколько безопасно вообще было ехать по этому маршруту, без учета наличия российских блокпостов. Обстрелы?

— Очень сильно опасно. Мы ехали по дорогам, по которым уже к нам люди проехали, не по асфальтированным, а по оврагам, камышам, по всему, что только
угодно. Здесь ты едешь, здесь уже стоят таблички "Мины", то есть это все было страшно. Останавливались, когда начинался свист и начинало грюкать.. То есть
мы понимали, что где-то поблизости бахают громко.

— Есть ли что-то еще, что запомнилось вам во время вашего выезда из Мариуполя?

— Да! Именно из Мариуполя. Меня уже здесь находили люди, которые там. Я так понимаю, были телефонные звонки с украинских номеров. И представлялись:
«старший уполномоченный Шалиев». Кто вы? Где вы? и тому подобное. Я спросила, кто мне звонит, кому вы звоните, кто вы такой? На что клали трубку. И таких звонков, только менялась фамилия, было три. То есть, я так понимаю, что семьи, где мужчины воюют, их высчитывают. А доехав, например, до Токмака, в 16 часов нас люди, просто живущие там, остановили, чтобы не ехали мы в ночь. На последнем блокпосту, как они нам тогда сказали, стоят буряты, мы тогда не имели вообще представления, что это, кто это, и тому подобное. Они нам предложили всей этой нашей колонне переночевать. Кто в детсаду, кто людей разобрал по квартирам, нас накормили. Всё нормально. И утром мы уже начали выдвигаться.
Нам нужно было отремонтировать колесо. И подошли лично ко мне двое военных РФ с белыми повязками. Почему мне это запомнилось? Потому что один из военных стоял в женских черных уггах и в женском свитере под своим бушлатом или курткой. И что-то начинает мне говорить. А я уже как еж, мне уже не нужно ничего говорить, отойдите от меня! А он раз сказал, я поворачиваю голову: "Я не понимаю вас", он второй раз, потом этот резко ушел, пришел другой. И говорит, с хорошим акцентом, что мы Северная Осетия. Не буду даже вспоминать это. У меня машина тонирована. "Снимайте тонировку". Я говорю: «Я девушка и ничего не умею, если вам нужно – берите машину, снимайте тонировку, если вы такие, вам все нужно». А он и говорит, заглядывает в машину: «А, у вас трое детей...» А в колонне есть машины, в которых нет детей. «Пересадите своих детей по машинам, чтобы вас не трогали». Он мне принес скотч, я наклеила этикетки «Дети». И мы начали уезжать. И я слышу, что по машине кто-то бьет и за моей машиной кто-то бежит. «Стойте!» Я опускаю окно. Я же им нахамила, как могла. Он и говорит: «Вы знаете, вы поезжайте быстрее, возможно вас не тронут!» Или буряты уехали, вот что-то такого плана, как-то он по-своему это сказал. И мы уехали.
Мы приехали на последний блокпост – стояли оборванцы. Это не военные, это оборванцы! Он стоит, чавкает зеленым яблоком, и знаете, когда опускаешь окно, а оно тебе плюет, потому что он разговаривает с акцентом, потому что это не русский. Что там у тебя? Кого везешь? Что?» и тому подобное. Посмотрел свидетельства детей, посмотрел документы на машину. «Открой багажник, открой заднюю дверь!» Как говорится, прошустрили всю машину, но уже хотя бы к тонировке не придирались. Дорога у нас вышла в Запорожье два дня.

— А общались ли вы с российскими военными или другими формированиями непосредственно в Мариуполе? Может быть, они приходили в подвал? 

— Они не приходили в подвал. У меня была ситуация еще иного плана. Мне позвонили, представились соседями моих родителей. О том, что у них есть сумка мамы, у них есть документы моей мамы, моя мама умерла. Наш дом, они даже сказали число, кажется 22-е. Конец марта – начало апреля. О том, что так и так, отец мой убежал куда-то, а мама погибла. И попросили за то, что они перешлют мои документы, денег… Я не дала денег. И эти люди исчезли.

— Так мама действительно погибла?

— Да.

— Сочувствую вам. И вообще, я понимаю, что сложно говорить обо всех этих вещах, и о гибели одноклассницы вашего сына. У меня такой вопрос: пытались ли вы как-то себе объяснить или как вообще можно объяснить то, что снайперы прицельно атакуют гражданских людей, прекрасно понимая, кто это, тем более детей?

— Во-первых, сначала у меня вообще на голову это не натягивалось, как это, XXI век, а мирные жители гибнут. Наверное, сначала шок какой-то, а потом мне просто
пришла такая мысль, знаете, вроде бы отрабатывают точность, меткость. Им просто весело. А жизнь не вернешь.

— Возможно, таким образом они пытаются запугать гражданских лиц или военных, или в целом всю Украины - как народ, как нацию, как страну?

— Ну, что напугать – это да. Вот смотрите, мы сидели в подвале в течение 21 дня, мы общались только нашим домом. Кто-то сказал, что Украина уже бросила нас, что мы никогда вообще не доберемся до Запорожья. Что мы уже окружены. Что в этом доме № 60 уже сказали, что выходить только в Новоазовск через Ляпино (бывшее название деревни Виноградное на востоке Мариуполя - ред.), необходимо спуститься с горки.

 — Так же вы говорили про огонь танков по жилым домам, как это можно пояснить?

— А они стояли между нашим домом, №56, и №54, и бахали в сторону, выходит, завода, в сторону стадиона (спорткомплекс «Азовсталь» — авт.) Вот это мы видели. Какие это были танки — это конкретно были с буквой ‘Z’, темно-зеленого цвета.

— Это был какой -то хаотический огонь, и в результате этого страдали гражданские здания, были ли прицельные попадания в дома?

— Я относительно гражданских не видела, оно же полетело, и, вероятно, далеко. Но это было буквально от трех до четырех снарядов, он развернулся , и куда-то быстро ехал. И вот такое было буквально два -три раза, когда они в одно и то же место ездили стрелять.

— Расскажите, какая жизнь в Мариуполе во время войны?

— Все прячутся, все боятся. Еда готовится на мангалах, на кострах. Разбираются прилегающие скамейки, чтобы как-то выжить, чтобы костер собрать. Не открываешь кран, наливаешь воду - ты идешь и ее добываешь. Потому что пойти в колодец набрать - опасно. Люди выживают, как могут. Кто в магазин ходил разгромленный. Кто что. У меня было детское питание, младшему сыну 4 года, я поделилась с соседями, потому что у них был семимесячный ребенок . Вот так помогали друг другу. И все. Вот так вот люди выживали. В основном ложишься спать часов в 19-20, и с 3-4 ночи до 8 утра гуп-гуп-гуп… Первый снаряд, прилетевший в наш дом, был 2 марта. Я стояла у подъезда, и просто человек, который стоял, курил рядом, говорит: «Свист!» И он открывает двери в подъезд, вталкивает меня в этот подъезд, сам поднимается, а мне говорит: «Стой тут!» Были два попадания: одно, выходит, на первый этаж, в квартиру, а другое рядом с ней. Вот тогда у нас пропал свет. Закончился сразу и газ. И жизнь пошла только на (показывает пальцем вверх)... Дни можно было отмечать мелом. Когда у нас загорелись квартиры - все, что можно было, мужчины слили воду из отопления и более или менее погасили. Но первые три этажа сгорели. Именно тогда у нас вообще закончилась жизнь. Тогда мужчины,
откуда-то принесли генератор, достали его, это добыча! И затем началась добыча топлива, и постепенно, каждые 2-3 дня, когда было более или менее тихо, мы пытались зарядить телефоны. Хотя не было связи, но, хотя бы что -то, услышать хоть родной голос. Вот так и жили. 

Три этажа дома Елены на Морском бульваре, 54, выгорели после артобстрела.

— 2 марта в Мариуполе также исчезла любая связь, и из того, что вы рассказывали, я так понимаю, что у вас не было никакой информации о возможности уехать из города, эвакуироваться. И вы действительно через "сарафанное радио" пытались собрать и распространить эту информацию. Есть множество данных о том, что россияне вывозят принудительно или вводя в заблуждение мариупольцев или на территорию оккупированных частей Донецкой, Луганской области, Крыма, или на территорию России. Известно ли вам что-нибудь об этом? Может быть, у вас есть близкие, которые таким образом были вывезены?

— Смотрите, лично мой кум, Тищенко Алексей, на данный момент он находится в Литве. Их дом, значит, обстреляли и уничтожили вообще — девятиэтажка, Морской,16. Мы выезжали через другую сторону, и мы не знали, что с ним и как с ним. Но поскольку его дом и машину полностью расстреляли, они остались без ничего. И в какие-то промежутки между обстрелами подошли к ним военные с белыми повязками и объяснили им, что «на ту сторону вы никак не выйдете, у вас
только одна дорога — пешком идти в Новоазовск». Человек с оружием – хорошо, идем. Потому что к тому моменту уже просто хотелось выжить. Мне повезло, что у
меня была машина. Мы тоже ехали 16-го и мы не знали, доедем ли. Они добрались до Новоазовска, какие-то там фильтрации и тому подобное прошли. Они мне позвонили по телефону, когда уже были в Москве. И сказали, что они не знают, как уехать, потому что их не выпускают. И связь с ними исчезла буквально на две недели. Они позвонили по телефону, когда уже въехали в Латвию. Нет, в Литву, немного путаю эти страны.


«У нас был старый кот, и от взрывов у него заходилось сердце. Однажды утром он просто не проснулся».


 — А рассказывали ли они вам, как проходил этот процесс фильтрации, их выезда, как с ними обращались, что они видели?

— Ну, во-первых, россияне очень злы на нас — что мы «понаехали», что им приходится делиться. Они их поселили в каком-то здании типа барак. И сказали, что пока вы будете здесь. А почему они задержались — у них две собаки, французские бульдоги, один был раненый. И они его лечили. Однажды к ним пришли и сказали, что их вызывают, я не знаю точно, КГБ — вот такого плана какое-то название. На общение, вроде бы. Потом кум Алексей сказал, что это, скорее всего, был допрос. То есть начали спрашивать, что там, как там в Мариуполе, где конкретные семьи военных, как с ними можно связаться, даже на территории Украины. Вот это меня поразило очень сильно. Телефоны подключали у них, вставили шнур и что-то проверяли. А больше я не знаю. Но уезжали они очень тяжело, их не хотела Россия выпускать на границе. Они говорят: «Мы вышли из этой границы, блокпоста российского, мы бежали, чтобы нас просто забрали. Чтобы не вернули назад». Вот так вот уезжали.

— Поддерживаете ли вы какую-нибудь связь с родными, близкими, оставшимися в Мариуполе?

— Мне говорят о том, что там нужно отстоять очередь, получить Феникс карту. Мой отец, если он жив, он работал главным электриком во второй городской больнице. Возможно, он все же пошел туда и жив, не знаю я, связи нет. Все списки [людей], которые получают гуманитарную помощь, где можно увидеть фамилии, нигде его нет. В Вайбере, Телеграмме группа есть «ЖД вокзал», я смотрю, у моих родителей дом №47, а №45, №43, №48 — их нет. Этих домов просто нет. Я не думаю, что все вокруг разрушены, а мой стоит. Вряд ли… От таких взрывов… У нас был домочадец — лысый кот, проживший с нами 15 лет, старый хороший кот. От этих взрывов у него заходилось сердце, и однажды утром он просто не проснулся. Все переживали и кот все это переживал. Как будто это не человеческая жизнь, но это кот. Вышли, похоронили, и пошли дальше…

— Я думаю, что вы как жительница Мариуполя еще помните, что происходило в городе, начиная с 2014 года. Может быть, вы можете что-нибудь вспомнить из того, что вам запомнилось?

— В 14 году я жила в другом районе города, в центре города. К тому времени у меня было двое детей, и я помню, как в центре города полицию жгли, были там выстрелы — потому что это находилось буквально в 150 метрах от дома, где я жила. И это было страшно, ты слышишь вой сирен. Но ведь мы не верим ни во что, мы же должны все видеть воочию. Но это как-то, знаете, быстро кончилось. Потом уже, поднимаешься снизу, смотришь на эти постройки… Это было страшно!

— Чем вы занимались до начала вторжения и что вы планируете делать сейчас?

— У меня многодетная семья, моему младшему сыну 4 года. Я была в официальном «декрете», я работала в детском саду и считаюсь работающей там, на данный момент тоже. Когда мы выезжали 16 марта, я проезжала мимо своего детсада в центре города, это Греческая, 43. Его нет. Здания нет. Совсем нет. Хотя мое здание было дореволюционным, там находились ясли, до года детки были. А потом там был оздоровительный центр. Его тоже нет. То есть пережило это здание войну, но не пережило «мир», неизвестно какой. А что я планирую сейчас делать… Наверное, просто выжить. Дождаться своего мужа, потому что это страшно… Я благодарна своим друзьям, которые нас приютили. То есть по факту, в XXI веке, в 40 лет мы бомжи. Даже другого культурного слова не подберешь. Мы бомжи. В селе этом нас приняли, я не ожидала, что люди могут быть добрыми, чуткими, и могут помогать. Просто так. Нас записали в школу, потому что у старшего 9 класс, я понимаю, что мне нужно, чтобы у него что-то было на руках. Мы заканчиваем, мы написали заявление, получили справку временно перемещенных лиц. Но когда где-то грохочет, даже люди просто по ведру ударили— мой младший ребенок прибегает ко мне, у него все зашкаливает, трясет: «Мама, я боюсь». Мы этого эха будем не один год бояться. Вот сейчас лето, хорошо, а что будет дальше – я не знаю. Я верю в победу, но я не знаю… Квартира, дом… Что дальше… Страшно. Дети были вынуждены постоянно ночевать в подвалах.

Детям приходилось постоянно ночевать в подвалах.

— Известно ли вам, что сейчас с вашим домом, уцелел ли он?

— Да! В одной комнате у меня выбиты окна и что-то там еще выбито. В нашем подъезде находятся чеченцы, которые раздают наши квартиры тем, у кого нет квартир. То есть заходите, живите… На первых этажах живут они. А в нашем детсаду, напротив нашего подъезда, буквально 50 метров, — у них генеральный штаб. Но то, что они раздают квартиры, — это мне написал и скинул смс-сообщение с видео сосед, который приезжал посмотреть квартиру, потому что он был где-то в другом районе и приехал. Где-то он зарядил телефон и снял. Вот так вот теперь… Он сказал, что я хотел бы пройти к себе в квартиру, на что ему ответили: «Посмотреть — посмотри, и иди дальше, мы там живем». Все. У нас нет ничего.

— Что вы чувствуете по отношению к россиянам сейчас?

— Могу сказать только одно. С начала войны – у меня там есть двоюродные, троюродные сестры, тетя – никто не позвонил, никто не поинтересовался, как моя
семья, как вообще мы там. Я к ним только ненависть [чувствую] и проклинаю всех. Потому что при виде 15-летней девочки, которая, не увидев жизни вообще, лежит с пробитой головой… Это ненормально, когда гибнут дети. Когда я уже уехала, буквально 20-21 марта мне в Instagram написала моя сестра о том, что ей стыдно.
Но помочь мне она ничем не может. Я у себя в сториз выложила, что все мои родственники из России могут идти вслед за кораблем. У меня нет родственников
больше.
Материал был подготовлен Харьковской правозащитной группой в рамках глобальной
инициативы T4P (Трибунал для Путина).

 Поделиться