Женщина, которая не сломалась. Часть третья

Лесная Стенка — село на правом берегу реки Оскол, в 45 километрах от Купянска. Лариса Фесенко возглавляла местный лицей с 2009 года. Во время оккупации российская власть требовала от пани Ларисы, чтобы она начала работать на врага. Получив решительный отказ, оккупанты начали оказывать давление на женщину.

В июле 2022 года к ней домой приехали сотрудники ФСБ, обыскали жилище, а саму Ларису Владимировну увезли в Купянск.

Начало истории читайте по ссылкам: раскол в педагогическом коллективе и арест.

“Я директор украинской школы”

— …Меня привезли к какому-то дому. Когда меня заводили в помещение, тот, кто был рядом со мной, все время говорил: “Ступенька, ступенька, ступенька… мы спускаемся вниз”. Я почувствовала сырость и холод, хотя на улице стояла сорокаградусная жара. Думаю: ну все, точно какой-то подвал. И у меня уже начала кружиться голова. Мне послышались звуки песни, будто кто-то где-то поет. Слышу, что поют по-русски…

Меня остановили, поставили к стене. И я чувствую, что сбоку сидит человек и листает какие-то бумаги. Потом ко мне обратились: “А теперь коротко — за что взяли?” Я им говорю: “За то, что я директор украинской школы”. А он: “Это не коротко!” Все, больше он мне ничего не сказал. Меня толкнули и повели дальше. Теперь уже под ногами был ровный пол… Но я же слышала пение, понимаете? Мне показалось, что я просто уже сошла с ума. Почему я слышу эту песню?..

Меня привели в какую-то комнату, сняли с головы мешок и начали проводить обыск. Обыскивала меня женщина в присутствии нескольких охранников. Они были в черной форме, на ней было написано “Охрана”. Меня раздели до белья. Из мокасин вытащили шнурки. Забрали все. В джинсах была булавка, на всякий случай сняли и её. Потом сказали снимать бюстгальтер, из него нужно было вынуть косточки. Я сняла бюстгальтер, и женщина, которая меня осматривала, не смогла вытащить эти косточки и попросила помощи у охранника. Тот начал рвать мое белье. Я посмотрела на него и сказала: “Купишь, с..а, новый?”

Камера

Меня повели в камеру. Я уже была без мешка на голове. Двери оказались огромными, как ворота. В них было отверстие, так называемая “кормушка”, через которую передавали еду. Кормили они нас утром и вечером: давали отваренную вермишель, лапшу вроде бы с чем-то — что-то туда добавляли. Но на самом деле это были просто отваренные макароны, и все.

В камере уже были женщины. Это была камера на двух человек: двое нар, туалет со сломанным бачком, железный столик, стул, намертво прикрученный к полу. Еще был краник, из которого текла техническая вода. А под ним целая гора пластиковых бутылок с водой, потому что бачок в туалетном помещении не работал.

Я зашла в эту камеру. Меня туда толкнули, и за мной закрылись ворота. Я была настолько подавлена, что женщины, которые меня увидели, сразу посоветовали просто умыться. У меня с собой не было вообще ничего, я не знала, куда еду и что со мной будет. Я умылась и потом почувствовала, что мне не хватает воздуха. Было невыносимо жарко, все закрыто, дышать тяжело! И я пыталась стать ближе к “кормушке”, потому что из коридора шел хоть какой-то свежий воздух. Они там устраивали себе сквозняк, а в самих камерах было душно и жарко. Шло испарение — там же был туалет. Вот я все время и прижималась к этой “кормушке”, чтобы подышать. Мне делали замечания: мол, отойди, ты тут не одна такая.

Все места были заняты, поэтому мое место оказалось на полу. Одна из сокамерниц, наверное, увидела, в каком я состоянии, и пожалела меня. У нее на нарах было какое-то… даже не покрывало, а какая-то тряпка. Вот она дала ее мне, чтобы я хотя бы могла сидеть не на бетонном полу. Сверху пол был покрыт линолеумом.

Я села. И на этом месте на полу все время либо сидела, либо лежала. И искала щелочку, чтобы было чем дышать.

Надо жить

Я отказывалась есть. Посуды не было, поэтому девочки поделились со мной пластиковой ложкой и коробочкой. Давали утром две-три ложки отваренной вермишели и два кусочка хлеба. Все. И вечером так же. Больше никто ничего не давал. Единственное, к некоторым приезжали родственники и передавали какие-то пакетики… Но они почти до нас не доходили: охрана резала их на кусочки, печенье ломали, если это была котлета — ее просто рубили, думали, что родственники передают в камеру какие-то опасные вещи. То есть все это приходило в таком виде… К тому же, если родственники приносили передачи утром, то к нам они попадали уже почти вечером. Все уже было прокисшее, все было в непригодном для употребления состоянии… За 45 суток я потеряла до 18 кг веса. Ну, жила.

Первое время я ничего не ела. И тогда одна из сокамерниц сказала мне: “Ты же понимаешь, что этим ты вредишь не им. Ты должна жить. Ты должна есть. Ты должна есть, чтобы выжить”. А какой смысл? Поешь — тебя сейчас вытащат за ноги и выбросят, и все. И о тебе никто не вспомнит… Но я стала есть.

У женщин, которые первыми попали в эту камеру, уже было при себе мыло, зубная паста, им передали родственники. У меня этого ничего не было. И они сначала даже туалетной бумагой со мной поделились. Благодаря взаимной поддержке мы выжили. Мы поддерживали друг друга. Я тоже к этому приобщалась, потому что цель была одна — нам нужно было выйти оттуда.

Допросы

В эту камеру бросали не только людей, которых называли “политическими”. Нас там было несколько. А вообще женщин туда кидали за разные “провинности”: за то, что не соблюдали комендантский час; за то, что “неправильно” посмотрели в их сторону; за то, что сделали какое-то замечание россиянам, грабившим дома; за то, что, например, муж или сын — военнослужащий. Почему нас считали “политическими”? Потому что мы имели собственное мнение и не пошли на сотрудничество.

Туда же бросили одну девушку, ей было до 30 лет. Ворота открылись, ее поставили, я ей говорю: “Садись!” А она отвечает: “Я не могу сесть, меня так избили, что я не могу сидеть!” Я к ней подошла, она задрала свой свитер и показала, что ее били по ногам и пояснице, били женщины… Она рассказывала, что на нее надели что-то такое… похожее на фуфайку и били бутылками с водой. Так, чтобы не было следов… Хотя они этого и не боялись.

Одну женщину допрашивали шокерами, пропускали через нее электричество. Она рассказывала, что сначала слышала разговор: один говорит “200”, а другой: “Да ты 500 дай ей!” Человек не выдерживал этого, ходил под себя. Мы все время, находясь в камере, чувствовали психологическое давление. Постоянно всех, кого привозили, избивали. Люди кричали не своим голосом, понимаете? Я сидела на полу, затыкала уши руками… Что я могла сделать? Такой крик стоял, что просто невозможно было там находиться. Когда я уже попала домой, мне коллеги, учителя, передавали, как староста-коллаборант говорил: “Если она и вернется, то уже будет просто как овощ”.

Завели одного украинца, и было видно, что парень был патриот. В коридоре он кричал: “А я все равно украинец! Я украинец, я им был и остаюсь!” За это его очень сильно били. Мы слышали. У нас была открыта “кормушка”, было слышно все. Его били до хрипоты, ему, наверное, отбили все. Он стонал и все, просто отключался, видно. И они снова начинали по нему лупить, бить. Скорее всего это было давлением на тех, кто там сидел, понимаете? Ему угрожали: мол, сейчас привезут его жену и дочь. Тогда он говорил: “Не надо, убивайте меня здесь, убейте меня, а моих родных не трогайте, не трогайте мою жену! Я вас прошу, не трогайте!” И потом его просто куда-то оттащили…

А то, что пели, так заставляли всех петь гимн России покамерно, по нескольку раз в день. И если в камере велось наблюдение за нами, то с тем, кто не пел и имел неосторожность попасться, могли сделать что угодно за это.

На допросы водили ночью. Люди уже начинали ложиться спать, отдыхать. И в это время открывались ворота, называли фамилию, надевали сверху шапку. Такую черную шапку. Ты не видишь, куда идешь. Руки связывали скотчем и вели. У меня на третий день был допрос. И на десятый. Все, больше меня не допрашивали. Вот только дважды.

На первом допросе меня довели до комнаты. Перед тем как туда зайти, с меня сняли шапку. Открылись двери — обычная комната, нормальный полированный стол. Даже часы висели на стене. Атмосфера более-менее такая, которая не нагоняет страха. Я зашла в комнату. Их было двое. Допрос проводил тот, кто меня забирал, я его узнала. У него были очень выразительные глаза. В первый раз он был без балаклавы, когда приезжал ко мне, общался со мной. Я даже не знаю, как его зовут. Там же у каждого были свои клички… Никакой информации о нем я нигде не нашла. Он был высокого роста, с рыжей бородкой, лет под сорок. Спокойным голосом он спросил меня, все ли ключи от лицея я отдала. Я сказала: “Да, все ключи у меня в лицее, они там остались”. И он начал задавать вопросы: “Почему вы так себя ведете? Вы видите, что вы попали в такую ситуацию?” А я начала говорить ему о том, что нас не выводят во двор. У меня же есть проблемы со здоровьем, мне тяжело дышать, я не могу. “Сколько мне здесь находиться? Скажите — сколько?” Он мне ответил: “Я не могу сказать, сколько вы здесь будете”.

Потом был допрос на десятые сутки. Меня вызвали, и комната уже была не такой, как в первый раз. Это была комната, в которой допрашивали людей. И допрос проводил уже другой. Это был крепкий мужчина с родинкой над верхней губой. Лет под пятьдесят ему было. Рядом с ним сидел еще один мужчина. Они ведь никогда не проводят допросы в одиночку. Девочки между собой говорили в камере, что один за тобой наблюдает, а другой допрашивает. Так на самом деле и было: один, как психолог, будто изучает тебя.

Когда я зашла, я увидела следы крови на полу, увидела железный стол, железный стул. Вся комната была темно-зеленая, все стены закрашены, а на полу — капли крови… Никаких приборов для пыток я там не видела. Первый вопрос был: “Сколько сидите?” Я сказала: “10 дней”. Он: “Мало, для такой — мало”. Мои ответы были короткими, и их вопросы были ни о чем. Единственное, к чему они склонялись, это к тому, что я люблю свою Родину так сильно, что даже готова на все ради нее.

Продолжение следует