За последние три с половиной года документаторы Харьковской правозащитной группы собрали немало свидетельств украинцев, прошедших через купянские застенки. Среди них были атошники, фермеры, люди с проукраинской позицией и просто местные жители, которые чем-то не понравились оккупантам. Публиковали мы и историю коллеги Ларисы Владимировны — директора Боровской школы Виталия Чернова. Ларису Фесенко бросили в единственную в отделе полиции женскую камеру. В помещении, рассчитанном на двух человек, оккупанты держали до двенадцати пленниц.
По ссылкам можно прочитать начало истории: раскол в педагогическом коллективе, арест, недели в неволе.
“Слышим — в соседней камере выбивают окно”
— …Седьмого сентября весь день в нашем подвальном помещении была закрыта “кормушка”. Еды нам не давали. И все время по коридору что-то тащили, кто-то стонал, кого-то вели под руки. Было слышно, как по Купянску двигалась техника. Пыточная — почти рядом с центральной дорогой. Грохотали танки, летели вертолеты. Начало смеркаться. Все стихло. Никого не было. Такая тишина, тишина… И я слышу, что в соседней камере — какой-то грохот, будто кто-то выбивает двери. Мы не знали, что там происходит — то ли двери выбивают, то ли окно… (Хотя окна как такового не было. Были заложенные железными пластинами отверстия наверху. Вроде окно и вроде бы не окно… Воздуха через него поступало очень мало.)
Я чувствовала: что-то где-то происходит… Боже, думаю, что же он делает? Сейчас же подойдут конвоиры, они его просто расстреляют! Там же никто ни с кем церемониться не будет. Что же он делает?! Думаю: может, человек вообще уже рассудок потерял? А стуки повторяются — все сильнее и сильнее! И нигде никаких конвоиров, ничего. Тогда слышу — по коридору кто-то кричит: “А ключи где? Где ключи от камер?” Кто-то побежал, а кто-то более осведомленный, кто, может, видел, где оставляют ключи, говорит: “Они на кухне!” А там была такая комнатка, где охранники готовили еду, брали из сумок, которые родственники передавали заключенным, все хорошее… Слышу: шаги. Потом — бряцанье ключей… Как будто открываются камеры. У меня аж мурашки по коже пошли, когда дошли до нашей камеры. И — камера открывается!
Уже потом мне рассказали — хотя подробностей я не знаю, — что какой-то юноша, который долго продумывал побег из камеры, сумел выйти. И он зашел через центральный вход, нашел ключи, открыл свою камеру. А затем вместе с сокамерниками пооткрывал все камеры!
Свобода
Мы были в таком состоянии… Мы не знали, что делать: а вдруг мы сейчас выйдем из этого помещения, а они — там?! Ведь по периметру отдела полиции, этой пыточной, были вырыты такие большие рвы. И там была охрана. Думаем: “Сейчас мы выйдем, а нас просто расстреляют!”
Все люди из камер вышли и начали по узкому коридорчику бежать в сторону комнаты, где россияне держали вещественные доказательства. Там были паспорта, телефоны — все, что у нас забирали. Какие-то мешочки (кстати, с украинской символикой). Они были подписаны. Подбежала ко мне моя сокамерница и говорит: “Лариса, я же нашла твой паспорт!” Я так обрадовалась, схватила тот паспорт, схватила пакет с судочками, с номером камеры на этом пакете. Понимаете, насколько я хозяйственный человек? Забрала все свое, потому что знала такую примету: ничего нельзя оставлять, чтобы не возвращаться назад! Поэтому я забрала все свое, что у меня было. Нужно было оставить тот пакет, те судочки. Они мне не нужны. А я тогда думаю: нет, нужно забрать все свое, чтобы сюда не вернуться!
Вышли мы из отделения. Холодно. В чем мы там были одеты?.. Я страшно замерзла. Да еще и ходить было тяжело: мы же в неволе не двигались. Камера была очень маленькая, и возможности не было. Организм настолько ослаб, такое состояние было, будто по тебе просто проехал танк… И я вышла, Галина Григорьевна Турбаба со мной, еще одна женщина из Луганской области, какие-то мужчины…
Галина Турбаба — председатель Двуречанского поселкового совета, дважды была похищена оккупантами за то, что отказалась идти с ними на сотрудничество.
К Галине Григорьевне подбежал ее односельчанин. Он тоже выбежал из пыточной. Все радовались, что освободились. А я стою и думаю: “Что делать?” Те девушки, которые были из Купянска, просто разошлись по своим домам. А моя Лесная Стенка — аж в 45 км. К тому же рашисты еще не вышли из Купянска. Это было уже восьмое сентября. А полное освобождение города произошло девятого числа.
И я стала продумывать путь домой: вдруг увижу какое-нибудь такси — просто в ноги человеку брошусь, лишь бы он меня довез, а дома уже отдам деньги… У меня же ничего не было. А выбираться как-то нужно было. Пешком я бы не смогла дойти: физическое состояние было таким, что я бы просто не выдержала…
И тогда Галина Григорьевна Турбаба говорит мне: “Лариса, вот мой односельчанин предлагает пойти к церкви”. Все-таки во все времена во время военных действий люди спасались в церквях. Мы пошли к церкви.
“Я иду и молюсь…”
Ворота у церкви были закрыты. Я так понимаю, она уже действовала под рашистским крылом. Церковь была ограждена железным забором. И там была сторожка: когда, например, приходили паломники, у них была возможность там переночевать. Мы подумали, что, возможно, в этой сторожке хотя бы до утра сможем переждать.
Но перелезть через ограду было очень трудно. Ворота были с железными штырями. Тогда односельчанин Галины Григорьевны перелез первым, а мы потом, когда перелезали, становились ему на плечо. Ну, как могли, так и лезли… Я не знаю, откуда у меня взялись силы, чтобы перелезть через ту ограду.
В сторожку мы стали стучать — никто не открывал. Люди, возможно, боялись. И тогда этот мужчина, коллега Галины Григорьевны, достал бутерброды из своего пакета и говорит: “Девчата, сейчас я вам дам поесть, потому что мы же целый день ничего не ели!” Эти бутерброды, скорее всего, ему принесли из дома. Это было как НЗ — запас на всякий случай. Было по кусочку хлеба и какое-то мясо. Это было так вкусно!
Мы немного подкрепились и решили, что нужно как-то найти охранника. А он как раз обходил территорию. Мы представились ему не заключенными, а беженцами с Донбасса, мол, нам нужно где-то переночевать. Возможно, этот человек и догадался, кто мы, потому что выглядели мы так, что явно были не беженцы… Возможно, он нас пожалел.
Он сказал: хорошо. А мы страшно замерзли! Сентябрь, было очень холодно, а мы — в летней одежде… Он разрешил нам побыть в сторожке до шести утра и сказал: “В шесть утра сюда придут, и у меня из-за вас будут неприятности”. Слава Богу, он согрел нам чаю, накормил. Я помню, как меня окутало тепло после того, как мы пережили такой страшный холод.
Я ведь в последнее время спала на полу. У меня даже места не было. Уже было холодно, и все в камере болели простудными заболеваниями.
Утром Галина Григорьевна Турбаба вместе с людьми из Двуречной пошли в сторону вокзала, чтобы понять, не идет ли какой-нибудь транспорт в их направлении. А мне оставалось лишь дойти до остановки… перейти железнодорожные пути и потихоньку пешком направляться в сторону Лесной Стенки, а там — как Бог даст…
Я, спускаясь вниз к остановке, заметила два бронетранспортера, а возле них — рашистов, которые проверяли документы у всех, кто двигался в ту сторону. Я была просто в шоке. Иду и говорю сама себе: “Ну вот и все”. Пройти эту территорию так, чтобы меня совсем не заметили, я не могла. Мне нужно было пройти между ними, удостоверить свою личность, показать документы.
А как я выглядела? Я была вся седая, худая, в такой одежде… Да еще и с пакетом номер 12! Все указывало на то, что я сбежала. И вот я иду и просто мысленно обращаюсь к Богу. Не знаю, что мне помогло. Наверное, Бог.
Я иду, читаю молитву и думаю про себя: “Сейчас я тут пройду и немножко подожду момента, когда они будут проверять документы. Может, как-то тихонько пройду незаметно…” Я иду, читаю молитву. Он проверяет документы, какой-то мужчина рядом с ним стоит. И он меня не остановил! Он меня не остановил! Я спускаюсь вниз и радуюсь тому, что прошла это. Я не плачу, но у меня слезы на глазах — просто текут слезы!
…Возле остановки стоит какая-то женщина в парике, в каком-то манто… И она зовет меня к себе: “Лариса, иди сюда!” Я думаю: “Я тебя не знаю. Как я могу к тебе подходить?” А она: “Ты видишь, кто я?” Поднимает парик — у нее короткая стрижка… “Это же я! Ты же помнишь, мы с тобой вместе убегали!”
А она — хозяйка магазина “Три сестры”, который был в Купянске на рынке! Она попала к нам где-то за два—три дня до этого побега. Ее забрали за то, что она сделала замечание рашисту, который грабил соседнее помещение. Они просто приехали, забрали ее и бросили в подвал.
И вот она стоит и говорит мне: “Не плачь!” А что мне делать? Как мне до Лесной Стенки добраться? Она говорит: “Я тебе вообще не советую ни ехать, ни идти в Лесную. Видишь, что тут творится! Они же еще не все отсюда ушли. Давай я тебя закрою в своем магазине, и ты там посидишь. Я тебе буду приносить еду”.
А я сразу подумала о своем муже: если он узнает, что тут происходит в Купянске, что все разбежались, он же будет искать меня! Он просто попадет в беду! И я ей отвечаю: “Я понимаю, то, что ты мне предлагаешь, — это хорошо, но я пойду домой”.
А она: “Нет, я тебе помогу!” И она из своего магазина забрала какую-то выручку и говорит: “Вот у меня есть деньги, не переживай, сейчас мы остановим какую-нибудь машину — сколько водитель скажет, столько я и заплачу, и тебя довезут домой!”
“Я тебя больше никому не отдам!”
…Я открыла дверь своего дома и увидела своего мужа. Когда он меня увидел, он заплакал, обнял меня: “Тебя отпустили, тебя отпустили? Я знал, что ты вернешься!”
Я рассказала, что меня не отпустили, что я сбежала и что за мной могут приехать. Он сказал: “Я тебя больше уже никому не отдам! Что бы там ни было, я тебя спрячу!” И первое, что он сделал, — накормил меня, включил колонку. Я смогла помыться — впервые за столь долгое время.
Он рассказал, что в школе — а она менее чем в 200 метрах от дома — живут рашисты, охранники. Они находились там до самого конца. В ту ночь, когда я уже была дома, они еще оставались там, обходили здание, светили фонариком. Мне казалось, что вот-вот за мной придут…
Наши!
Вспоминается такой случай. Наверное, я буду помнить его всю жизнь. Когда освобождали Лесную Стенку, зашла группа украинских военных. Я не знала, кто это. Одни говорили, что это “Кракен”. Другие — что это какая-то другая воинская часть.
Они пришли ко мне во двор, потому что, когда зашли в село, односельчане рассказали им о том, что есть директор школы, которая вернулась из подвала. Они зашли во двор, попросили мужа, чтобы я просто вышла к ним, чтобы они меня увидели. И я нашла в себе силы — я вышла…
Они благодарили меня. Они — меня, а я — их. Говорили о том, что должны за всех тех людей, за меня, за всех отомстить врагам. И один из них попросил меня сфотографироваться с ним. Я говорю: “Какая фотография? Вы же видите, в каком я виде!” На мне было три свитера, трое брюк, домашняя одежда. Я была очень тепло одета, потому что мерзла.
Я выглядела как девочка рядом с этим крепким великаном — нашим военнослужащим ВСУ! Они ушли, сказав, что все будет хорошо. И только потом я подумала: почему же я не попросила его переслать мне эту фотографию на телефон, чтобы она у меня осталась! Это же история!
И позже, когда я уже работала директором лицея, восстановила обучение, я все время мечтала: должно так случиться, что я найду то фото, найду того военного. И представляете: в 2024 году вышел документальный фильм о бригаде, которая освобождала Купянский район.
Там есть эпизод с этим военнослужащим — он тогда был командиром того батальона, я уже не помню, как он назывался… И он рассказывает о том, что у него была возможность встретиться с директором школы, которая побывала в подвале, и что у него даже есть фотография. И он вставляет эту фотографию в фильм. Представляете?
Это, наверное, какие-то Божьи силы помогли этому! И я была так рада! Люди радуются, когда получают какую-то награду или зарплату, а я радовалась тому, что нашла этого человека. Он вспомнил обо мне, о нашем разговоре, о той исторической фотографии. Ведь это действительно история — моя личная история…
***
После плена Лариса Фесенко возродила лицей. С теми людьми, которые предали Украину, она работать не стала — нашла новых учителей. Долгое время не выезжала из обстреливаемой Купянщины, но жить там стало невозможно.
Учебное заведение успешно работало онлайн — к урокам подключались девяносто учеников: кто из Европы, кто из харьковских общежитий, где сегодня живет немало переселенцев. Но с июля 2025 года деятельность лицея была приостановлена: из пяти лицеев Куриловской громады оставили один — Глушковский — “с целью рационального использования бюджетных средств”.
Теперь Лариса Фесенко преподает английский язык в одном из учебных заведений Харькова. Лауреат Global Teacher Prize Ukraine в номинации “Несокрушимость” и Международной премии имени Анны Линд от Министерства иностранных дел Швеции — женщина, которая не сломалась.
