Это было 11 февраля 2018 года. Меня схватили в Симферополе. Я выходил из офиса своих коллег-оценщиков и шел к машине.
На меня налетели, никто ничего не предъявил: ни удостоверений, ни корочек, ни постановления о задержании — ничего. Просто повалили на землю, начали бить, заламывать руки, надевать наручники — все в таком духе. Затолкали в автобус и отвезли на улицу Павлюка, в подвал.
Там меня сначала просто били, без всяких обвинений, без формальностей — просто несколько часов подряд избивали. На мои попытки что-то спросить мне орали: “Ты бандеровец, ты фашист, ты попался, мы тебя изобьем, убьем”.
Никаких обвинений мне не предъявляли. Хотя я понимал, что моя деятельность и взгляды многим не нравились, в том числе и некоторым коллегам. Потому что оценочная деятельность, которой я занимался, по факту юридически подтверждала принадлежность Крыма Украине.
Я брал документы по украинскому законодательству, проводил оценку по украинскому законодательству, оформлялись соответствующие юридические документы: либо договор дарения, либо договор наследования — все по украинскому законодательству. Это юридически подтверждало, что Крым — это Украина. И этих взглядов я придерживался, никогда их не стеснялся, никогда не боялся открыто высказывать.
Где-то через несколько часов — может два, может три, я точно не знаю, сколько прошло времени, пока меня били, — пришел человек уже в форме. Потому что те, кто меня сначала задержал, были в гражданском, в балаклавах, без опознавательных знаков. А этот человек был в форме, представился капитаном ФСБ Павлом Шентяевым и сказал, что меня арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Украины.
Я говорил, что это какой-то абсурд — какой еще шпионаж. Максимум, что я там незаконно делал, — занимался предпринимательской деятельностью, потому что налоги в российский бюджет не платил. Я работал на территории Украины, где юридически и находился. Максимум, что могли мне предъявить, — уклонение от уплаты налогов или подделка документов, что-то связанное с моей реальной деятельностью.
Этот капитан ответил, что его это не интересует, у него есть план: нужно “ловить” трех шпионов в год, чтобы получить майора и уехать в Москву на повышение. Он прямо говорил, что мое признание — формальность и это нужно только для его отчетов.
Говорил: “Признаешься ты или не признаешься — все равно. Ты уже здесь, отсюда не выйдешь, в лучшем случае поедешь на обмен”.
Я согласился написать признание, потому что понимал: объективно мне уже никуда не деться. Меня немного привели в порядок: помыли, отмыли кровь и грязь, потому что я лежал на земле. Отвезли в здание бывшей СБУ на Ивана Франко, где тогда уже располагался офис ФСБ. Там меня сняли на камеру, как я зачитываю признание.
После этого меня отвезли в изолятор. Там я переночевал в камере, а утром самолетом повезли в Москву. Сначала отвезли в суд, мне избрали меру пресечения — содержание под стражей, а потом отвезли в СИЗО “Лефортово”.
Там, в “приемке”, меня снова побили: немного шокером, немного ногами. Но сильно не били. Почему? Лефортово — это СИЗО Центрального следственного управления ФСБ, там сидят те, против кого ведут дела. ФСБшники там считают себя элитой — выше физического насилия. Там больше моральные пытки: не дают спать, одиночная камера постоянно освещена, все время играет музыка — то радио “Спас”, то “Звезда”.
Например, один день — радио “Спас”, проповеди Гундяева, церковные гимны, другой день — “Звезда”, военные песни, и это чередуется.
Там почти не кормят, нормально помыться нельзя, раз в неделю водят в баню и дают маленький кусочек мыла. Но это так в любом СИЗО.
Потом меня этапом перевезли через Ростов и Краснодар в Крым, в СИЗО-1 в Симферополе. Там прошел суд. После этого снова этапом в Москву на апелляцию, потом опять в Симферополь на две недели, пока решение суда не вступило в силу.
Потом этапом меня отвезли в исправительную колонию №23 в Саратовской области. Приехал почти под Новый год 2019-го. Следующие пять лет — до 10 февраля 2025-го — я там и провел.
Условия хуже всего были в Краснодаре: камера маленькая, рассчитанная на 14 заключенных, а там сидело 30—35 человек, один раз даже 54. Состояние гигиены — просто ужас: клопы, тараканы, крысы под деревянным настилом. В Саратовской колонии было полегче с переполненностью, но били гораздо сильнее. Месяц провел в карцере, заставляли ходить по кругу, петь “Катюшу”. Все эти меры были направлены на дегуманизацию и десоциализацию.
Медицинской помощи практически не было. Из-за проблем с сосудами в 2023 году у меня случился инсульт прямо в колонии — правая сторона лица частично парализована, правый глаз плохо видит, правое ухо плохо слышит. Проблемы с суставами, авитаминоз, зубы разрушаются.
После начала полномасштабного вторжения, из-за того что я украинец и сидел за “шпионаж”, условия стали еще хуже.
До 10 февраля 2025 года меня держали в колонии. Потом перевели в Энгельс, в СИЗО для мигрантов, формально для депортации, но меня так и не депортировали. 11 августа начальник сообщил о срочном обмене.
Меня привезли на военный аэродром в Энгельсе, передали военной полиции и посадили в самолет. Хотя глаза были завязаны, я увидел наших ребят в пикселе. Самолет взлетел, потом приземлился в Гомеле (Беларусь). Нас пересадили в автобусы, пересчитали по головам, привезли на границу и отпустили. Там уже были наши, сели в украинские автобусы и поехали домой.
Когда меня обменяли, я был очень рад. Наконец дома, наконец это закончилось. Я даже плакал, потому что ждал этого семь с половиной лет. За все это время я не изменил своего чувства к Украине, не поменял мыслей о ней, не собирался сбегать. Я хотел вернуться в Украину.
Было очень трогательно видеть, как нас встречали украинцы: вдоль дороги стояли люди из окрестных сел с украинскими флагами. Это невозможно передать словами.
