‘В застенках “ДНР” били током и пилили зубы’

Когда меня задержали сотрудники так называемого МГБ “ДНР”, они стали говорить, что я шпион, и будто бы они знают, что я сотрудник СБУ, что я сотрудничал с СБУ чуть ли не с 2014 года. Я не понимал, что происходит. Я, заикаясь, пытался как-то объяснить, что это неправда, никогда я ни с какими силами обороны Украины не работал. Но их этот ответ не устраивал. Взяли наручники, приковали меня к батарее отопления и ушли. Так я, в принципе, до утра возле этой батареи и крутился, пытался поспать, но они очень сильно сдавили руки, и больно было до самого утра высидеть.

На следующий день уже пришел их старший следователь — Дмитрий, кажется, звали, или Роман. Он начал действовать уже более радикально: сразу бить меня в грудную клетку, по лицу, делать все, чтобы причинить мне как можно больше боли. И говорил все то же самое: мы все знаем, мы следим за тобой уже очень-очень давно, ты там агент, подписывай документы. Утром я еще отказался. Потом они принесли “тапик” — это такая электромашинка от аппарата полевого телефона, ее крутят, и она дает ток. Прицепили мне к рукам и начали бить током. Им это казалось веселым, они хохотали, звали коллег посмотреть.

Это не то чтобы больно, а больно именно в этой конвульсии, когда у тебя сокращаются мышцы, когда тебя выкручивает и ты не можешь двигаться. А я в этот момент прикован к стулу и, в принципе, даже и сильно двигаться не могу. Они постоянно меняли места, куда присоединяли провода: к груди цепляли, к ногам цепляли. И под вечер я уже подписал все, что мне дали, потому что понял, что долго так не выдержу. А поскольку они отказываются и адвокатов мне давать, и все остальное, то шансов на то, что они будут как-то действовать по закону, мало.

Когда я все подписал, мне дали попить, снова приковали наручниками к батарее и ушли. Утром в мою комнату зашли эти двое оперативников. Сказали, что ты все подписал, но у нас есть протокольное действие — профилактика такая. Натянули мне пакет на голову, отвели в другую комнату, посадили на железный стул, снова приковали. Рядом со мной стоял какой-то мужчина, который говорил, что приехал из России специально ради меня. Что сейчас мы будем или хорошо разговаривать, или плохо. Я все равно не знал что на это отвечать, потому что документы я подписал, но, если рассказывать о чем-то, я ведь даже не знаю, что именно подписал. Я еще даже немного надеялся, что они сейчас помучают-помучают и отпустят.

Они задавали вопросы, я не мог ответить — они били меня током, били руками по шее, по голове. Ну и когда они уже сказали, что вопросов больше нет, этот мужчина, который приехал из России, говорит, что теперь уже последнее. Мне поставили в рот какую-то распорку. Я не знаю, что это была за штука, но по ощущениям — что-то вроде резины с металлом, так что я не мог закрыть рот. Взяли надфиль и начали пилить мне зубы. Мне спилили два зуба до самых десен. Я несколько раз терял сознание, потому что боль там была нестерпимая. Это было уже вечером. Он попрощался со мной, принес мне кусочек торта. Я так понимаю, это было такое издевательство, потому что, когда тебе спилили зубы, много ты есть не будешь. И в таком состоянии повели меня на полиграф. Я не знаю зачем, потому что даже полиграфолог возмущался: зачем вы его привели? Он сейчас не то что ничего сказать, он просто находиться в активном состоянии не может.

Но они все равно его провели. И оперативники уже сказали мне, что я подписал документы по делу о шпионаже. Это от 10 до 20 лет было в их кодексе. Ну и сказали, что сидеть мне гарантированно по максимуму. Потом начали меня осматривать. Я немного схитрил, чтобы меня меньше пытали дальше: почему-то вспомнил, что когда-то читал о пороке сердца. Я сказал, что у меня порок сердца. А им было очень лень везти меня в больницу, чтобы это выяснить. Они просто это записали. И в следующие разы меня мучили уже немного меньше.

Меня упаковали в машину, мы доехали до промзоны, меня вывели и передали каким-то людям. Это была “Изоляция”. Я тогда даже не знал, что такое место вообще существует. Ставят меня “на распорку”, в позу “звезда”. И начинают бить по ногам, по спине. Тут оперативники сказали: “Вы осторожнее, у него порок сердца, не убейте его”. Это спасло меня от их знаменитой приемки. Когда они принимают, обычно человека доводят почти до смерти. На этом, в принципе, меня бить закончили и просто бросили в камеру. А это такая камера, что ты снимаешь пакет и видишь маленькую комнату, размером где-то 5 на 7. И там 15 человек. Там нет вентиляции, окон, очень душно. Там воняет потом и всем на свете. Летают орды мух. И если открывается дверь, у тебя есть полторы секунды, чтобы надеть пакет, встать, руки за спину и отвернуться от двери. Иначе будут бить всю камеру. Ну, принцип Макаренко, как они это называли, — коллективная ответственность.

Кормить начали на следующий день. Уже принесли еду: это 25 граммов пшеничной каши и два тонких ломтика хлеба. Это и был весь рацион на день. И вот так я просидел 7 месяцев в “Изоляции”. Постоянные побои, постоянные шутки охраны, требования их развлекать. То есть нужно было устраивать им какие-то конкурсы между камерами, петь им гимн России. И, конечно же, так, чтобы им понравилось. Не понравится — будет плохо. На шестой-седьмой месяц, честно говоря, ты уже начинаешь немного свыкаться с обстановкой. И даже там начинаешь как-то безумно, но выживать. Мы начали играть между собой в игры, чтобы убить время. Потому что днем нельзя ни лежать на кроватях, ни спать. Часов ведь нет, ты сидишь, пока гудок с завода не прозвенит, что вам пора “на боковую”.

Постоянно терпишь эти пытки. И даже к курению адаптировались. Курить можно было только на прогулке. Прогулка — 3 минуты утром. У нас были ребята, которые по 3–4 сигареты выкуривали за 10 минут. Потому что просто в обеих руках по сигарете. Я там на какое-то время бросил курить. Проверили на ковид в марте 2021 года. И начали перебрасывать в 97-ю колонию в Макеевке. Они заняли там здание — бывший ШИЗО, куда обычных заключенных отправляют, если они нарушили какие-то жесткие правила. Это такая маленькая комната, размером, наверное, 2 метра в ширину и 4 в длину. На 6 человек. Ну, обычная такая камера, как все привыкли видеть по телевизору. Пытали в этот период уже значительно меньше. То есть в основном тебя вывозили оперативники, если было нужно. Охрана просто прижимала тебя, унижала и била. Ну и в камерах все равно меньше людей, то есть вас шестеро, вам проще там выживать. Были и какие-то поблажки. Разрешили телевизоры. У кого были передачи, могли себе это позволить. Передачи были у тех, кого уже возили на суд.

Сидели, ждали обмена. Но обмена не было. И вот уже конец 21-го года, начало 22-го. Все начали говорить, что будет какая-то война. Мы уже чувствовали, что она и так будет. И утро 24 февраля у нас началось с того, что мы слышим невероятный грохот повсюду. Потому что колония находится немного как раз ближе к позициям россиян. Ну, где они очень долго стреляли по Авдеевке из крупнокалиберной артиллерии. Перестало ловить нормальное телевидение. Включились марафоны российских новостей. И просто с утра до самого вечера мы видим, как ракеты летят на территорию Украины.

А у многих есть семьи на этих территориях. У кого-то они были в Буче, у кого-то — в Мариуполе. И ты просто понимаешь, что происходит что-то почти невероятное. Быстрое продвижение России. Ну, мы же видели российские новости. Уже охранники там говорят, что мы уже вошли в Киев, мы уже ставим флаг над районами разными, мы там уже начинаем окружать центральную Украину, чтобы никто не вышел. И ты в это веришь. То есть ты уже думаешь, что все — последняя надежда у тебя точно пропала.

Потом начали завозить к нам новоарестованных людей. Тех, кто помогал Вооруженным силам Украины. Тех, кого взяли в Мариуполе, в Мангуше, в разных подобных поселках. И мы узнавали, что в России все не так радужно, как они говорят. Привезли несколько азовцев с Азовстали. Привезли трех иностранцев, которых “ДНР” приговорила к смертной казни. Довольно известные, сейчас они уже обменяны. Хорошие ребята. Мы очень старались им помогать. Даже по камерам скидывались, кто чем мог лишним поделиться. Одеждой там, какими-то теплыми вещами. Потому что окон нет, и зимой не очень тепло.

К счастью, были и хорошие моменты. Например, мы смогли ловить на эти телевизоры украинские телеканалы. Ночью я не спал. Я старался спать днем, пока охрана не видит, а ночью мониторил украинские новости. Очень плохо ловило, но спасибо телеканалу “Рада”. Там внизу есть такая бегущая строка. И вот если ты даже не слышишь, что говорят, потому что белый шум, то по строке можешь прочитать новости. И это как-то давало возможность подбодриться. Кто-то оказывал очень сильное сопротивление. Вот, например, я — из принципа брал два пакета, синий и желтый, и делал на краю кровати такой импровизированный флаг Украины. Охрана замучилась его сжигать. Она сжигает, а я на следующий день снова делаю. Начал делать из тряпок маленькие желто-синие флажки, сшивать их и раздавать по камерам.

Это было очень показательно, потому что, когда к нам приехал “Вагнер” и пытался нас, типа “шпионов”, завербовать в армию, — у нас все отказались. Из нашего СИЗО, где было 193 человека, не пошел никто. Когда уже подошел момент ближе к освобождению (это был июль 2023 года), я уже объявил голодовку — еще с несколькими заключенными. Мы решили так: вы нас либо судите, либо отпускаете. Потому что сами же говорите, что под российские законы мы не подходим. И вот благодаря этому я попал в очень маленькую волну, пока Россия не отдала приказ всех отправлять — ну, типа, отпустить по решению суда, в тот же момент опять арестовать и отправить куда-нибудь в Кызыл или еще в какие-то тюрьмы на севере России. Вот в этот момент я и проскочил. Меня отпустили под подписку о невыезде на полгода. Меня просто вызывает следователь и говорит: “Все, гуляй”. Отдал мне мой украинский паспорт, фотография почти оторвалась.

Я выхожу в Донецк и все равно не понимаю, что делать. У тебя же нет ни денег, ничего, и у тебя уже условие: если не хочешь снова заехать в тюрьму — до субботы найди телефон и доложен будешь отзваниваться мне каждые пару дней, отчитываться, где ты находишься. К счастью, я нашел проукраинских людей на рынке, которые дали мне работу. Просто случайно нашел таких проукраинских людей. Они, как узнали, что я был в плену, дали мне работать в их магазине. Продавал технику на радиорынке. Дали мне телефон, и, в принципе, я старался отзваниваться. Все равно адвокат вышел со мной на связь и сказал, что меня, скорее всего, снова закроют. И я понимал, что надо бежать.

Я попытался через Луганскую область, через границу с Россией, выехать в Россию, а из нее — в Украину. Но, к сожалению, с украинским паспортом въехать на территорию РФ с оккупированных территорий ты не можешь, если у тебя нет украинского загранпаспорта. Я вернулся в Донецк. Моя первая попытка побега не удалась. И я думал пойти через линию фронта. Я уже понимал, что как-то надо бежать. И буквально в день, когда я собрал вещи — небольшой рюкзак — и начал двигаться в сторону Авдеевки, россияне начали очень сильно штурмовать Авдеевку. И там был такой шквал огня, что я даже близко не смог подойти к линии фронта. Снова вернулся в Донецк. Но, на удивление, следователь отпустил меня под Новый год. 24 декабря 2023 года мне дали документ, что, проверив дело, ФСБ не нашла доказательств моей вины.

С меня сняли ограничения. Я занял денег и через Беларусь возвращался в Украину. В Киеве мне уже не сказали, что меня дальше будут опрашивать или принимать какие-то показания. Мне просто сказали: “Теперь ты можешь идти куда хочешь”. Вот в этом и проблема людей, которые возвращаются вне обменов. Волонтеры о них не знают, государство о них не помнит. Многие вообще потеряны. Они даже не понимают, как просто пользоваться телефоном. У меня этот этап пришелся на адаптацию в оккупации. Я немного вернулся к нормальной жизни и начал подавать документы в Министерство реинтеграции — тогда оно еще полноценно существовало — в комиссию по получению статуса.

Мне помогли “Блакитний птах”, фонд “Сім’ї Андріїв”, “ІК-ДЖІ-ЕС-ЕФ”. Сейчас я координирую три общественные организации. Еще хочу создать свою правозащитную общественную организацию. Сотрудничаю со многими направлениями правительства. Например, с рабочими группами, какими-то группами по изменению законодательства, межведомственными рабочими группами. А также я кейс-менеджер от благотворительного фонда “Сім’ї Андрієвих”. В сотрудничестве с Офисом Лубинца мы оказываем первичную помощь и кейс-менеджмент людям, которые вернулись по обмену. На двух последних обменах, где были гражданские лица, я там бегал с ними с того момента, как к ним допускают людей. Сейчас мы вкладываем очень много сил, чтобы изменить закон, чтобы эти люди получали статусы.