MENU

«Свобода – це процес, під час якого ви розвиваєте звичку бути недоступним для рабства»

13.04.2022

Алла Гутнікова

У рф журналістів студентського видання DOXA звинувачують за статтею про залучення неповнолітніх у небезпечні для них дії через відео, в якому учасники видання звернулися до студентів – вони закликали не боятися погроз відрахувань за участь у мітингах. До вашої уваги – промова в суді двадцятитрьохрічної Алли Гутнікової.


Я не буду говорить о деле, обыске, допросах, томах, судах. Это скучно и бессмысленно. Последнее время я хожу в школу усталости и досады. Но еще до ареста я успела записаться в школу умения говорить о действительно важных вещах.

Я бы хотела говорить о философии и литературе. О Беньямине, Деррида, Кафке, Арендт, Сонтаг, Барте, Фуко, Агамбене, об Одри Лорд и белл хукс. О Тимофеевой, Тлостановой и Рахманиновой.

Я бы хотела говорить о поэзии. О том, как читать современную поэзию. О Гронасе, Дашевском и Бородине.

Но сейчас не время и не место. Я спрячу свои маленькие нежные слова на кончике языка, на дне гортани, между животом и сердцем. И скажу лишь немного.

Я часто чувствую себя рыбкой, птичкой, школяром, малышкой.

Но недавно я с удивлением узнала, что Бродского тоже судили в 23.

И поскольку и меня причислили к роду человеческому, я буду говорить так:

В каббале есть концепция тикун олам – исправление мира. Я вижу, что мир несовершенен.

Я верю, что, как писал Иегуда Амихай, мир был создан прекрасным, для того, чтобы было хорошо, и для покоя, как скамейка в саду (в саду, не в суду!).

Я верю, что мир создан для нежности, надежды, любви, солидарности, страсти, радости.

Но в мире ужасно, невыносимо много насилия. А я не хочу насилия. Ни в какой форме.

Ни учительских рук в трусах школьниц, ни кулаков пьяного отца семейства на телах жен и детей. Если бы я решила перечислить все насилие, которое есть вокруг, мне не хватило бы ни дня, ни недели, ни года. Чтобы увидеть насилие вокруг, достаточно только открыть глаза.

Мои глаза открыты. Я вижу насилие, и я не хочу насилия.

Чем больше насилие, тем больше я его не хочу. И больше всего я не хочу самого огромного и самого страшного насилия.

Я очень люблю учиться. Дальше я буду говорить голосами других.

В школе на уроках истории я изучила фразы "Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков" и "За вашу и нашу свободу".

В старшей школе я читала "Реквием" Анны Андреевны Ахматовой,

"Крутой маршрут" Евгении Соломоновны Гинзбург,

"Упраздненный театр" Булата Шалвовича Окуджавы,

"Детей Арбата" Анатолия Наумовича Рыбакова.

У Окуджавы я больше всего любила стихотворение:

Совесть, благородство и достоинство -

Вот оно, святое наше воинство.

Протяни ему свою ладонь.

За него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой кроткий век:

Может, и не станешь победителем,

Но зато умрешь, как человек!

В МГИМО я учила французский и узнала строку из Эдит Пиаф: "Ça ne pouvait pas durer toujours" ["Это не могло длиться вечно"]. И из Марка Робена: "Ça ne peut pas durer comme ça" ["Так не может продолжаться"].

В девятнадцать лет я ездила в Майданек и Треблинку и узнала, как на семи языках сказать "никогда больше": never again, jamais plus, nie wieder, קיינמאל מער, nigdy więcej, לא עוד.

Я изучала еврейских мудрецов и больше всего полюбила две мудрости.

Рабби Гилель говорил: "Если не я за себя, то кто за меня. Если я только за себя, то зачем я? Если не сейчас, то когда?".

А рабби Нахман говорил: "Весь мир - это узкий мост, и главное - совсем не бояться".

Затем я поступила в Школу культурологии и выучила еще несколько важных уроков.

Во-первых, слова имеют значение. Во-вторых, нужно называть вещи своими именами.

И наконец: sapere aude, то есть имей мужество пользоваться собственным умом.

Смешно и нелепо, что наше дело связано со школьниками. Я преподавала детям гуманитарные науки на английском, работала няней, мечтала поехать по программе "Учитель для России" в небольшой город на два года и сеять разумное, доброе, вечное.

Но Россия – устами государственного обвинителя прокурора Трякина – считает, что я вовлекала несовершеннолетних в опасные для жизни действия. Если у меня когда-нибудь будут дети (а они будут, потому что я помню главную заповедь), я повешу им на стенку портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотными. Прокуратор Понтий Пилат стоит и умывает руки – вот какой это будет портрет. Да, если думать и быть неравнодушными – теперь опасно для жизни, я не знаю, что сказать о сути обвинения. Я умываю руки.

И вот сейчас момент истины. Час прочитываемости. И я, и мои друзья и подруги не находят себе места от ужаса и боли, но когда я спускаюсь в метро, я не вижу заплаканных лиц. Я не вижу заплаканных лиц.

Ни одна из моих любимых книг - ни детская, ни взрослая - не учила безразличию, равнодушию, трусости. Нигде меня не учили этим фразам:

мы люди маленькие я человек простой все не так однозначно никому нельзя верить я как-то этим всем не интересуюсья далек от политики меня это не касается от меня ничего не зависит компетентные органы разберутся что я один мог сделать

Наоборот, я знаю и люблю совсем другие слова.

Джонн Донн через Хемингуэя говорит:

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.

Махмуд Дарвиш говорит:

Когда готовишь завтрак, думай о других(не забудь покормить голубей).Когда ведешь войны, думай о других(не забывай тех, кто ищет мира).Когда оплачиваешь счет за воду, думай о других(тех, кого питают облака).Когда возвращаешься домой, к себе домой, думай о других(не забывай о людях в лагерях).Когда спишь и считаешь звезды, думай о других(тех, кому негде спать).Когда выражаешь свои мысли метафорой, думай о других(потерявших право голоса).Когда думаешь о тех, кто далеко, подумай о себе(скажи: Ах, если бы я только был свечой во тьме).

Геннадий Головатый говорит:

Слепые не могут смотреть гневно,немые не могут кричать яростно.безрукие не могут держать оружия,безногие не могут шагать вперед. Но – немые могут смотреть гневно. Но – слепые могут кричать яростно. Но – безногие могут держать оружие. Но  –  безрукие могут шагать вперед.

Кому-то, я знаю, страшно. Они выбирают молчание.

Но Одри Лорд говорит: Your silence will not protect you.

В московском метро говорят: Пассажирам запрещено находиться в поезде, который следует в тупик.

А петербуржский "Аквариум" добавляет: Этот поезд в огне.

Лао-Цзы через Тарковского говорит: Главное, пусть они поверят в себя и станут беспомощными, как дети. Потому что слабость велика, а сила ничтожна. Когда человек рождается, он слаб и гибок, а когда умирает - он крепок и черств. Когда дерево растет, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жестко - оно умирает. Черствость и сила - спутники смерти. Слабость и гибкость - выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.

Помните, что страх съедает душу. Помните о персонаже Кафки, который увидел "как во дворе тюрьмы устанавливают виселицу, по ошибке подумал, что она предназначена для него, ночью сбежал из своей камеры и повесился".

Будьте как дети. Не бойтесь спросить (себя и других), что такое хорошо и что такое плохо.

Не бойтесь сказать, что король голый. Не бойтесь закричать, разрыдаться.

Повторяйте (себе и другим): 2+2=4. Черное – это черное. Белое – это белое.

Я – человек, я сильный и смелый. Сильная и смелая. Сильные и смелые.

Свобода – это процесс, в ходе которого вы развиваете привычку быть недоступным для рабства.

 Поділитися