Меня зовут Шаповалов Юрий Валерьевич. Всю жизнь я прожил в городе Донецке. До 2014 года работал врачом в областной больнице, занимался исследованием нервной системы — был нейрофизиологом в диагностическом центре.
Когда в 2014 году началась российская агрессия, которую поначалу пытались выдать за внутренний гражданский конфликт, я продолжал работать на своем месте, а вне работы возглавлял местный клуб любителей кактусов. На подконтрольную Украине территорию я не выезжал, хотя и не принимал всего того, что тогда происходило в моем родном городе.
Именно потому, что я участвовал в проукраинских акциях, проходивших в начале 2014 года, я сразу понял: это никакой не конфликт на основе сепаратизма, а именно скрытая российская агрессия. Все это происходило буквально на моих глазах.
Я продолжал работать в своей больнице и параллельно вел страницу в социальной сети Twitter, где старался объективно отражать происходящее в моем городе во время оккупации, в частности то, как резко ухудшается жизнь людей. Там были публикации о том, что я лично видел на улицах своего города — о перемещении военной техники и военных.
Я писал, где слышал звуки взрывов или прилетов. Именно это и стало основанием для моего задержания самопровозглашенной властью “ДНР”. Прямо среди бела дня меня повалили на землю, выбили из рук мобильный телефон, скрутили руки за спиной пластиковым хомутом, надели мешок на голову и затолкали в машину.
Они привезли меня в помещение так называемого МГБ “ДНР” — Министерства государственной безопасности, как они его называли. Это было недалеко от моей работы. И там уже начались, пожалуй, самые тяжелые часы, когда проводились допросы с применением физического насилия, то есть — избиения.
Несколько часов подряд меня допрашивали и били. Сначала в одном помещении, потом в другом; потом перевели на другой этаж, поставили на колени перед столом, приказали опереться локтями о стол. На голове все время оставался мешок. Команды людей менялись: заходили одни, потом другие. Задавали одни и те же вопросы: на кого я работаю, кто мой куратор, сколько мне за это платили.
Все это сопровождалось жестокими побоями. Били по голове, по грудной клетке. Кроме побоев, имитировали расстрел: приставляли пистолет к затылку, щелкали затвором и говорили: “Ой, осечка”. То же самое делали с коленом — угрожали прострелить его. И все время продолжали бить. Это было самым тяжелым. После этого заставили подписать какие-то бумажки и в тот же день отвезли домой. Была уже глубокая ночь, мама уже легла спать.
Дома они изъяли “вещественные доказательства” — забрали ноутбук, планшет, сменили все пароли и доступы к социальным сетям и электронной почте. После этого в тот же день меня отвезли на “Изоляцию”, печально известную секретную тюрьму так называемого МГБ “ДНР”. Раньше там был завод изоляционных материалов, который давно закрыли; потом там открыли культурный центр, где собирались люди искусства и культуры. А после 2014 года его захватили и обустроили там секретную ДНРовскую тюрьму — по сути, настоящий концлагерь. Туда меня и бросили в подвальное помещение.
Это была довольно большая камера, примерно 5 на 10 метров, расположенная в подвале. Похоже, это бывшее бомбоубежище. Естественного света совершенно не было, едва горела одна слабая электрическая лампочка, не было ни воды, ни водопровода, ни канализации. Все время громко гудела вытяжка, было очень холодно, отопления не было вовсе, а на дворе стоял январь. Спали мы не на отдельных нарах, а на сплошном деревянном настиле, где вплотную друг к другу лежали матрасы. За нами постоянно велось видеонаблюдение. Днем ложиться на матрасы строго запрещали — можно было только сидеть или стоять; кроме того, нас заставляли маршировать строевым шагом и петь песню “Вставай, страна огромная”.
Воду нам приносили в 50-литровой пластиковой бочке, а пользоваться ею мы могли только с помощью пластиковой бутылки с небольшой дырочкой в крышке. И именно там, над пластиковым ведерком из-под какой-то краски, мы и умывались, и чистили зубы, и стирали носки. Такие были условия.
Когда я туда попал, то сразу почувствовал, что, возможно, у меня сломаны ребра. Сокамерники сразу предложили сделать перевязку. Я сказал, что не нужно, но через день-два, когда ослабла мышечная защита, я сам почувствовал хруст костных осколков и окончательно понял, что ребра все-таки сломаны. Тогда ребята нашли какую-то старую футболку, туго стянули мне грудную клетку, и так я несколько недель ходил перевязанный.
Когда появилась возможность снять штаны и посмотреть на ноги, я просто ужаснулся. Они сверху донизу, по всей внешней поверхности, были полностью черные — сплошной огромный синяк. Причем потом на левой ноге эти синяки как-то сошли естественным образом, а на правой появилось серьезное осложнение. Я понимал, что, скорее всего, это был тромбофлебит, потому что нога сильно распухла и отекла. Но и это обошлось само собой, без какого-либо лечения, — потом все постепенно прошло. Там, на “Изоляции”, я пробыл ровно сто дней.
За это время один раз ко мне приезжали оперативники МГБ, а еще несколько раз вызывали на допросы в здание МГБ — отвозили туда на машине. Во время этих допросов тоже применяли физическую силу, хотя и не так интенсивно, как в самый первый день.
Был еще такой эпизод: когда от меня требовали подписать то, с чем я категорически не соглашался, они надели мне на голову полиэтиленовый пакет и туго затянули его вокруг шеи. Когда я уже начал задыхаться и терять сознание, выдохнул: “Хорошо, подпишу все, что вы требуете”.
Меня обвиняли в шпионаже в пользу Украины. Причем, когда дело передали в прокуратуру, его вернули обратно — дескать, одной статьи недостаточно. Тогда на три дня снова открыли производство и добавили еще одну — помимо шпионажа, “покушение на шпионаж”. Очень странное сочетание. По одной статье прокурор просил 12 лет, по другой — 10. Когда он их сложил, получилось 14 лет, а судья “смилостивилась” и дала 13 лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.
Через два месяца, примерно 16 или 17 июня, меня перевели из Донецкого СИЗО в Макеевскую колонию, где я и находился все оставшееся время до момента освобождения.
Освобождение для нас стало совершенно неожиданным. О самом обмене нам сообщили буквально в тот день, когда нас забирали. Это произошло на утренней поверке, которая каждый день проходит в 9 часов. Зачитали список. Дали примерно полчаса, чтобы собрать вещи, после чего перевели нас в другой, пустой барак, где нас тщательно сфотографировали и обыскали.
Потом погрузили в автозак и отвезли в Ростов. Там, на каком-то военном аэродроме, посадили в самолет. Посадка тоже проходила в очень жесткой форме. Нам замотали глаза скотчем. Руки стянули за спиной пластиковой стяжкой. Я, видимо, разозлил того охранника, который это делал. Он говорит: “Снимай очки, клади в сумку”. Я отвечаю: “Лучше положу в карман” — и посмотрел на него. А он был разговорчивый. Как закричит: “Не смотреть!” — и изо всей силы затянул мне на руках эту стяжку. Я сразу почувствовал, как руки онемели, а потом начали жечь огнем.
Самолет этот сел на каком-то аэродроме. Кто-то говорил, что, возможно, где-то под Москвой. Я точно не знаю. Вывели нас из самолета в какое-то просторное помещение, видимо в ангар. И всю ночь мы там простояли возле своих сумок. Нам строго не разрешали ни сесть, ни лечь, не давали ни есть, ни пить. Когда люди начали проситься в туалет — тоже пускали не сразу, с задержкой. Потом стали выводить по 10 человек куда-то на траву — справить естественные нужды.
Мы слышали, как на этот аэродром прилетали еще какие-то самолеты. Вероятно, из других локаций, из разных мест России. Всех, кого готовили к обмену, свозили именно туда. Так мы пробыли там до самого утра. Было очень холодно в этом помещении.
Утром нас погрузили в другой самолет, побольше. Там хотя бы были скамейки, на которые нас наконец посадили. И этим самолетом нас доставили в Гомель, в Беларусь. Все это время скотч не снимали ни с глаз, ни с рук. Только непосредственно перед выходом из самолета в Гомеле они наконец сняли скотч. Там уже стояли белорусские автобусы, где были нормальные пакеты с едой и водой.
Этими автобусами нас привезли непосредственно к границе, к пункту обмена. Там мы наконец услышали украинскую речь, увидели украинские флаги. Зашли представители Координационного штаба, тепло поприветствовали нас. Это уже началась новая жизнь. Тогда мы по-настоящему почувствовали, что это действительно конец — это было настоящее освобождение.
Это было очень трогательно. Потом по дороге в Чернигов нас встречали люди вдоль трассы: просто выходили с украинскими флагами. Очень эмоционально. Так прошел обмен.
Я обязательно хотел бы сказать, что забрали лишь часть людей. Там остались люди, которые сидят еще с 2018-го, 2017-го года. Есть даже парень с 2015-го.
Некоторые из тех, кто остался, рассказывали мне, что пережили обмен 2019 года: тогда забрали почти всех, кто там был, а нескольких оставили. Они говорили, каким это было для них шоком, как тяжело они это переживали. И вот некоторым ребятам пришлось во второй раз пройти через то же самое: когда нас забирают, а они остаются. До сих пор стоят перед глазами их лица.
Там разные ребята. Среди них есть настоящие патриоты, проукраински настроенные люди, которых обязательно нужно оттуда вернуть. Ситуации разные, но этих ребят, которые там остались, очень жаль. Их нужно освобождать — любым способом.
