Лесная Стенка — село на правом берегу реки Оскол, в 45 километрах от Купянска. Лариса Фесенко возглавляла местный лицей с 2009 года. Во время оккупации региона российские власти требовали от пани Ларисы, чтобы она начала работать на врага. Получив решительный отказ, оккупанты начали оказывать давление на женщину. Тем временем педагогический коллектив раскололся: часть учителей поддержала своего директора, однако было немало и тех, кто перешел на сторону оккупантов.
В начале июля 2022 года староста села уже перекрашивал желто-голубую остановку в синюю, а к Ларисе Фесенко впервые приехали представители ФСБ. И, к сожалению, не в последний раз. Начало истории читайте по ссылке.
“А давайте переиграем?”
— После приезда ФСБ я поняла, что просто так все это для меня не закончится, но все равно у меня не было ни малейшей мысли уезжать или бежать. Как-то я шла в школу, вдруг остановилась машина старосты, он позвал меня сесть к нему в автомобиль — поговорить. Я села, и он сразу начал: “Лариса, я понимаю твою позицию. У нас в селе и в громаде есть люди, которые очень переживают за твое будущее, за то, что с тобой может случиться”. То есть он прямо намекнул, что просто так все это для меня не обойдется. “А давайте сейчас переиграем, — говорит он. — И ты идешь в школу, говоришь: я остаюсь и буду работать!” На что я ему твердо отвечаю: “Я не меняю своих позиций, своих убеждений! Я вам уже сказала, что не пойду на сотрудничество!” А он мне: “Ну, это же хорошо, если тебя убьют. А если калекой сделают?”
Это было уже ближе к концу июля. Ко мне пришли две учительницы начальных классов, которые активно занимались агитацией за сотрудничество с Россией. Они ездили по селам, уговаривали людей занимать должности, которых не хватало в лицее, и искали нового руководителя учебного заведения. Эту должность предлагали всем подряд: “Вот будете у нас директором, мы вам будем помогать!” Я об этом знала, а через некоторое время они появились и у меня дома. Постучали в ворота. Я вышла. Я просто не хотела их видеть, не хотела даже пытаться понять этих людей. Говорю: “Зачем вы пришли? Я вас видеть не хочу!” Они: “Лариса Владимировна, все хорошо! Мы уже и директора назначили, и заместителя назначили, остались некоторые формальности. Вы, пожалуйста, придите в учреждение! Нам нужно сделать несколько записей — и все!” Я долго колебалась, но потом все-таки согласилась прийти. Мне нужно было довести дело до конца, понимаете? Не в моем характере было где-то прятаться или избегать. Я сказала им, что приду утром 26 июля.
Пустой кабинет директора
Утром я встала, тщательно накрасилась, надела праздничное платье. Просто было такое предчувствие, будто это — в последний раз. В лицее учителя уже разделились на две команды. Те, кто поддерживал Россию, собрались в одном кабинете, а те, кто её не поддерживал, сразу подошли ко мне и начали тревожно спрашивать, по какому поводу меня сюда вызвали. Мне предложили зайти в мой директорский кабинет. Он уже был пустой — я все свое оттуда забрала раньше. Я села на свое привычное место, где всегда сидела. И зашли те две учительницы, которые активно проводили политику оккупационной власти. Они положили мне на стол трудовые книжки и сказали: “Вы как директор украинской школы… То есть вы уже не директор… Но обязаны написать в трудовых книжках, что вы увольняете нас всех по соглашению сторон!” Я подняла голову и твердо сказала: “Какое соглашение сторон? Вы уходите по собственному желанию работать на оккупантов! Вы же предатели, коллаборанты! Вы предали детей, вы предали лицей, вы предали Украину!” — “А вы нас не оскорбляйте! Вы не имеете права нас оскорблять”, — ответили они мне. “Писать в трудовых книжках я категорически отказываюсь, разве что писать только правду. К тому же сейчас я в отпуске! А когда директор находится в отпуске, он не имеет права делать какие-либо записи в трудовых книжках”. Это была моя отговорка. Я спросила у них, кто теперь здесь директор, а кто заместитель. Они промолчали, ничего не ответили, а потом начали грубить: “А, так ты не хочешь писать? Сейчас ты все напишешь!” Они вышли из моего кабинета, быстро запрыгнули в машину к моему дворнику. Дворником у меня работал Самарец — такая у него была фамилия. Они сели в его машину и поехали к оккупационной власти. А мне бросили, что через полчаса приедут представители отдела образования, который уже сформирован, и расскажут, что мне здесь делать.
Ко мне подошли мои учителя — те, кто поддерживал меня во всем. Их было не так много… Они сказали, что домой не пойдут и будут со мной до конца. Я не стала рисковать жизнями людей. Я сказала: “Идите домой, не надо! Я останусь одна и буду отвечать им!” Я сидела в директорском кабинете в ожидании их приезда, но их долго не было. Прошел час. Я думаю: а чего я здесь сижу? Думаю, надо идти домой — муж сейчас приедет на обеденный перерыв, а дома есть нечего, хоть картошки быстро приготовлю.
“Где живёт украинка?”
— Я пошла домой. Ко мне забежала соседка и спрашивает: “Лариса Владимировна, что у вас там в школе происходит? Неужели правда? Учителя пошли на сотрудничество?” Она называла их словами не совсем приличными… Я ей: “Люда, да успокойся!” — “А вы знаете, Лариса Владимировна, я же буду ехать через Печенеги в Харьков. Может, что-то вашим ребятам передать?” Говорю: “Людочка, ничего не надо, я тебя прошу!” Я была в таком состоянии… словно что-то предчувствовала.
И как только я закончила с ней разговор, машина очень тихо подъехала к дому. Открываются ворота, вбегают шестеро мужчин — все в балаклавах, в военной форме: “Это тут украинка проживает?” Это потому, что в своей речи перед учителями я открыто говорила, что я украинка и ею останусь до конца. И спрашивают так… с явным сарказмом. И я встала и твердо говорю: “Да, это я!” Когда они ворвались во двор, я вообще впала в ступор. Я думала, что они сразу меня расстреляют. Их было шестеро, в балаклавах, лица у всех закрыты. Схватили меня и эту девушку, которая случайно оказалась рядом со мной. Скрутили руки и начали тащить в дом. Я обратилась к ним: “Оставьте эту женщину, это просто соседка, она не имеет ко мне никакого отношения! Оставьте её, не трогайте!” И они её отпустили. И, слава Богу, потому что она очень испугалась. Она побежала домой, а меня затащили в дом.
Дома был мой муж, он как раз смотрел телевизор. Они зашли и сразу начали проводить обыск. Мужа схватили, вытащили в коридор. А со мной зашли в комнаты и начали обыскивать все. Забрали все — все телефоны: и старые, и те, которыми мы пользовались, и телефон мужа, и все ноутбуки, в том числе те, которые я принесла из школы на хранение. Нашли цветной скотч. Я использовала его в начальной школе для разметки пола разными цветами. Из-за этого скотча они начали называть меня разными словами, оскорблять, будто бы я сотрудничаю с ВСУ. Говорили очень плохие вещи. Один из них даже начал толкать меня автоматом и говорит: “Я тебя сейчас застрелю!” Я встала — муж был свидетелем, он не соврет… Муж мне шепчет: “Я тебя умоляю, молчи, молчи, ничего не говори!” А я встаю и говорю: “Стреляй, стреляй! Никуда с вами не поеду, стреляй!” — “Хорошо, мы тебя сейчас расстреляем, если ты нам не скажешь, где запрещенные вещи лежат”. А у меня ведь были желто-голубые ленты, их сразу увидели. Они лежали у меня на видном месте. Флаг, правда, был спрятан в книгах. Они его тоже заметили, этот флаг, выхватили его… Все мое белье летало по дому. Я начала его собирать. Просто стоять я не могла. Мои действия их раздражали. И когда я еще сказала: “Стреляй, я никуда не поеду”, одного из них аж передернуло.
Они сказали мне, что я еду с ними, и чтобы я взяла что-нибудь теплое. Я поняла, что меня куда-то повезут — либо в шахту, либо в подвал, потому что уже слышала от знакомых, что людей бросают в подвалы за сопротивление и за то, что они не соглашаются поддерживать их политику. Я взяла только кофту от спортивного костюма — и все. Я начала переодеваться, мне нужно было надеть джинсы, раз они сказали, что нужно что-то теплое. И мне пришлось переодеваться в их присутствии, понимаете? Никто не отвернулся. Все стояли и смотрели на меня. Кроме того, мне нужно было еще надеть бюстгальтер… Но я как-то уже не воспринимала их как людей. И я сделала все это, оделась и вышла. И слава Богу, что они не надели на меня мешок и не замотали скотчем в присутствии моего мужа… Потому что потом он очень переживал из-за всего этого. Они сделали это уже возле автомобиля, когда меня вывели из дома. Начали толкать. Один из них надел мне на голову мешок. А на улице — сорок градусов жары! Потом обмотал этот мешок скотчем. Надели наручники на руки. Железные. И затолкали в джип. Рядом со мной сидел тот, который постоянно психовал и угрожал убить. Такой нервный. И когда этот джип отъехал от моего дома шагов на десять, он остановился. А у меня уже был мешок на голове, я их не видела. И тот, кто сидел рядом со мной, начал со мной говорить. Говорит: “Говори, сука, на кого ты работаешь? Говори!” Я говорю: “Я ни на кого не работаю, я работаю сама на себя. Никто надо мной не стоит”. — “А, так мы еще и в героев будем играть? Хорошо, говори, куда тебя везти — в ЛНР или в ДНР? Там тебе сделают такое, что тебе и не снилось!” Я и говорю: “А мне уже все равно!”
Продолжение следует
